— О нет, Джон, не конец! Умоляю, не говори так! Совсем не конец! Я подслушивала, я слышала твои благородные слова. И не могу сделать вид, что их не слышала! Не говори сейчас, что все закончилось, дай мне время до боя часов, пожалуйста!

Она вошла почти сразу после негоцианта и все время оставалась здесь. Она не смотрела на Тэклтона, не обращала на него внимания, словно его здесь и не было, и не отводила глаз от мужа, — при этом стараясь оставить между ними как можно больше расстояния. И хотя она говорила горячо и искренне, она по-прежнему не приблизилась к нему ни на шаг. Как же это отличалось от ее прежнего поведения!

Возчик слабо улыбнулся.

— Ни одна рука не заставит часы отбивать для меня время, которое ушло. Впрочем… Пусть так, если ты желаешь, дорогая. Они пробьют еще раз. Это такой пустяк. Я бы постарался угодить тебе и в чем-то более трудном.

— Все это замечательно, — буркнул Тэклтон, — только мне пора идти: в то мгновение, когда часы примутся бить снова, мне нужно уже ехать к церкви. Доброго утра, Джон Пирибингл. Сожалею, что лишен удовольствия оставаться в вашем обществе. Сожалею об утрате, обо всем, что произошло!

— Я все ясно сказал? — еще раз переспросил возчик, провожая его до двери.

— О, совершенно ясно.

— И вы это запомните?

— Ну, если вы понуждаете меня об этом упомянуть, — произнес Тэклтон, предусмотрительно забравшись в пролетку, — должен заметить, все это было настолько неожиданно, что я вряд ли когда-либо забуду.

Возчик ответил:

— Тем лучше для нас обоих. Прощайте. Желаю счастья!

— Жаль, что не могу пожелать того же и вам. Однако же не могу. Между нами (я ведь вам это уже говорил, а?), думаю, мой брак сложится удачно: до сих пор Мэй не пыталась выказать мне какую-то там любовь или дружелюбие. Прощайте! И берегите себя!

Возчик провожал его взглядом, пока довольный жених не сравнялся размерами с цветком на конской гриве. Потом глубоко вздохнул и потерянно побрел между вязами, не желая возвращаться в дом прежде, чем часы соберутся бить очередной час.

Его маленькая жена, оставшись одна, жалобно всхлипывала, — чтобы очередной раз вытереть глаза и сказать самой себе, какой он хороший, какой добрый и замечательный! Раз или два она даже засмеялась, так сердечно, радостно и сбивчиво (продолжая меж тем плакать, перемежая смех со слезами), что Тилли пришла в совершенный ужас.

— Ох, с вашего позволения, не надо! А то малюточка наш помрет, так что вот, с вашего позволения.

— А ты будешь изредка приносить его сюда, чтобы он не забывал отца, Тилли? — спросила хозяйка, вытирая глаза. — Потом, когда я не смогу здесь жить и вернусь в свой старый дом?