— Наивно, Клавдия. Ты поручишься, что махаевец не отопрется? Или что Связкин не переврал? Не намеренно, а может быть и намеренно, черт его знает… Ведь это не игрушки, а борьба…

— Сундук поступил бы как-нибудь иначе в таком положении.

— Но ты о Прохоре и с Сундуком спорила. Впрочем, можешь поставить вопрос о моей непригодности…

— Ответ не товарищеский. Ты сердишься, потому что не уверен. А Сундук не сердился бы, а доказал…

Самолюбие мое было ранено. К счастью, вовремя я в себе заметил это мелкое чувство и сдержал себя в то же мгновение.

— Мы же с тобой, Клавдия, надеемся, что Сундук все-таки не арестован. Вернется и исправит, если я сделал глупость.

Хорошо, что я сдержал себя. Раненое самолюбие — лучший союзник глупости. Снова появилась Груша.

— Что еще такое? — вырвалось у меня раздраженно.

— Павла Ивановича спрашивает какая-то девочка.

— Меня?

— Да-с.

— Девочка?

— Да-с. В драной кацавейке, опорочки каши просят, с личика миловидная, в обращении начитанная…

Мы оба недоумевали. Клавдия поспешила в переднюю. Проходя мимо, она взъерошила мне волосы на затылке и слегка потрепала. От двери оглянулась и плутовски улыбнулась:

— Ой, какие мы сердитые…

Я не ответил. Вскоре Клавдия вернулась вместе с девочкой. Та, оказывается, заявила, что вручит письмо только «в собственные руки», как и было обозначено на конверте печатными каракулями.

Я взглянул на девочку, и в памяти моей ожило, как мы с Клавдией вошли когда-то в темную конуру, как я сел на табуретку, как смотрели на меня детские лица, то высовываясь, то прячась под одеяло… И вот это самое личико тоже вспомнил. Это была дочка Тимофея.

Сначала девочка протянула мне конверт, а потом уж спросила:

— Вы ведь Павел Иванович?

Письмо я взял и пошутил: