— А как у вас делается, что вы обо всем в курсе?

— Не знаю, право… Ходят ко мне ребята всякий раз покалякать. Я люблю слушать… Это им нравится. Ну и постарше я. Да кто их разберет, почему ко мне идут? Заходите и вы, коль сочтете нужным, я подробно вам рапортую…

— А почему вы говорите рапортую, а не просто расскажу?

— Вам лучше знать, почему… — ответил он, как показалось мне, с оттенком невольной досады.

Я решил подшутить над ним:

— А вот вы и попались, друг, одним неосторожным словом и выдали Сундука.

Тимофей смутился и даже не на шутку испугался:

— Вот ведь язык-то… Как же это так? Что же я такое сболтнул?

— А то, что я теперь могу сказать: «Узнал от Тимофея, что ты, Сундук, от работы отходишь и свои обязанности возлагаешь на меня и что Тимофей будет мне рапортовать». Ловко?

Тимофей вместе со мной рассмеялся:

— Говорят: век живи, век учись… Надо прибавить: век будь начеку.

Он вздохнул, помедлил, а потом сказал:

— У жены смена нынче утренняя, а мне с полдня заступать.

Это было вежливое приглашение кончать беседу и прощаться. Тонкостью в обращении Тимофей напоминал мне мужичка Софрона, «вчистую материалиста», с которым случай свел меня в канун моего побега из Мезени. Где-то он теперь? А впрочем, никто не учил ведь такту этих двух недавних выходцев из деревни. Такт идет у них от природного чутья.

Степанида Амвросиевна встретила меня у калитки в палисаднике. Она сидела на лавочке, «на страже», поджидая меня. Завидев, вскочила, всплеснула руками, громко, очень уж громко вскрикнула:

— Племянничек! — и обняла меня.

Это Степанида конспирировала. Но были в ее голосе и глазах и нежность и радость.

Провела она меня через палисадник без слов, торопясь до того, что раза два сбивалась с узенькой тропочки в глубокий сугроб. Стремительно втолкнула меня в сени, с грохотом заложила железный засов.

Проведя меня к Сундуку, Степанида скрылась в кухню.

— Хлопоты, домашние хлопоты… — хотя на стол было уже накрыто и самовар, — тот же самый самовар, знакомый по заседаниям районного комитета, — беспечно ворковал. Степанида либо сама догадывалась, либо была предупреждена Сундуком, что разговор предстоял секретный.