— Клавдия, я бы не советовал тебе часто навещать отчий дом, тебя могут здесь проследить.

— Возможно…

— А у тебя долг перед организацией…

— Я не думаю, Павел, чтобы равнодушие к родителям входило в общественные добродетели.

— Отвлеченно рассуждаешь, Клавдинька!

В передней, уходя, я спросил Грушу:

— А как с книжками Сундука?

— Завернуты в клееночку и положены в сухое место, в порядке. Поднимитесь уж сами по лестнице, если не в труд…

Я взбежал на чердак и убедился, что все было сделано как надо.

ГЛАВА VIII

ГЛАВА VIII

Выхожу на улицу. Московский февральский снег, особенно после вчерашней гнилой метели с дождем, похож на желтый влажный песок. Полозья извозчичьих саней взвизгивают, когда попадают на редкие голые прогалины. Весна начинается в нашем московском небе намного раньше, чем на земле. А еще раньше ее чуют люди. Мне весело, — будь что будет.

Потянулись на Яузе городские свалки. Они по-весеннему остро пахучи и особенно черны на талом снеге.

Кожевническая слобода издали возвещает о себе запахом сырых кож и дубильных кислот.

Спускаясь в полуподвал к Тимофею, слышу детский гомон. Пролезаю через узенькую дверь из тонких досок в дощатую каморку. При виде меня дети рассыпаются от двери, как горох. Как же они жадно на меня смотрят! Как будто ждут от меня неожиданных поступков. Налита напряженным любопытством не только та девочка, что приходила ко мне с письмом, но и мальчик и девочка помладше. Они догадываются, что посыл ко мне был неспроста, что у взрослых делается что-то важное, и они чувствуют во мне какую-то тайну… И вдруг эта тайна сейчас разрешится на их глазах! Ротики у всех троих выжидательно приоткрылись… Они даже забыли ответить мне на приветствие: разве с волшебником можно говорить, здороваться?.. А вдруг это вошел и в самом деле волшебник?

Тимофей сидел на обычном месте, за обычным в свободные минуты занятием — чтением. Заслышав меня, он сразу поднялся, но никак не мог поздороваться: мочалка, которой были связаны на затылке оглобельки очков, запуталась в волосах. Широкая, благодушная улыбка затеплилась на его лице.

— Вот ведь притча какая! Опять мочалка замоталась. Никак не соберусь шнурочек себе справить, а делов-то всего на три копейки… да за заботами и того не урвешь.

В Тимофее было такое спокойствие, что случись, казалось бы, самое страшное, он не смутился бы и оставался бы все таким же сосредоточенным и ласковым, как ясный и теплый осенний день.

— Ребятушки, — обратился он к детям, — как ни кинь, придется вам прогуляться на волю, во двор…