Я дал согласие Сундуку отправиться к Прохору.

— От тебя он все примет и не будет опасаться подвоха. Ах, Проша, Проша, глупая ты голова! Как ты обрадуешься, какой это будет луч для тебя! Только бы ты, глупая твоя голова, не сделал с собою чего-дурного. И для организации хорошо: убираем на время причину всяких кривотолков. А к возвращению Прохора из деревни, может быть, все уже прояснится и уладится.

Сундук подсел ко мне поближе и заговорил шепотом:

— Но главное дело у меня к тебе другое… Через несколько часов меня в Москве уже не будет…

Он принял решение перейти нелегально границу в Галиции и отправиться в Париж.

— Нужно получить указания у первоисточника.

Сундук не произнес слово «Ленин», но в лице и взгляде его появилось то особенное выражение одухотворенности, которое я уже не раз замечал в нем, когда он произносил это имя.

— Положение назревает острое. Сегодня рано утром я получил такие, Павлуха, известия, что решил тут же действовать. Слушай: товарищ, который вез нам из Парижа письмо от партийного центра, провалился дней десять тому назад в Вязьме. Транспорт с печатным материалом и, наверное, с резолюциями пленума снова, во второй уже раз, захвачен по прибытии в Москву. Словом, надо мне ехать. За это утро я все взвесил, все обдумал. Будет так — я исчезну, пойдет слух: Сундук провалился…

— Уже пошел.

Я рассказал Сундуку о приходе ко мне Связкина.

— Тем лучше, что слух уже пошел. Нужно чертовски законспирировать мой отъезд. Лишь бы не навести слежку на меня. Пойми важность: или я вернусь с указаниями, или мы окажемся в решающие минуты в положении корабля, у которого в бурю разбито рулевое управление. Поэтому прошу: будь как камень, могила! Даже если бы тебя стали товарищи упрекать, что ты меня убил, съел, проглотил, — все равно не оправдывайся тем, что, мол, знаешь, где я. Ничего ты не знаешь. И ничего ты не предполагаешь. Что все знают или не знают, то и ты знаешь или не знаешь. Ты скажешь, что можно, например, опровергать слух об аресте и придумать отъезд — на юг, на север, на восток. Сложно. Пришлось бы выдумывать подробности, а на подробностях-то неизбежно и провираются. Что-то обязательно просочится. Скажешь — на юг, на север ли, а, значит, все-таки уехал… Уже нить! А потом — сообрази, каково врать своим? Противно это. И опять-таки, начав, неизбежно проговоришься. Лучше держаться сторонкой. Как говорится: люди — ложь, и я — то ж. А неужели же такие тертые ребята, как наши замоскворецкие партийцы, головы повесят или растеряются оттого, что Сундук арестован? Плохо ты о них думаешь. Этих ребят обо что не били, даже о печку били, только печкой не били… они не сбавят, а скорее прибавят духу. Тимофею я сказал. Но это другое дело. Да и надо же, чтоб знал не один ты, на всякий случай. О Тимофее я хочу посоветоваться с тобой. Я так наметил: ты меня заменишь по всем делам районной работы, а Тимофей — по руководству работой наших партийных товарищей в профессиональных союзах.