— А Прохора Максимовича нету… И не бывают они здесь… Я их мать. Они у меня высланные далеко. Напрасно труд на себя приняли здесь их искать…

Но я не ушел. Подставил себе табурет и сел. Она же не садилась, стояла у стола, поглядывала на меня строго, настороженно и выжидающе: что-де сел, непрошеный, уходи… Лицо худое, в глазах спокойная решимость.

Я стал ей рассказывать про встречу с Прохором в Архангельске. Нарочно приводил подробности: и как Прохор смеется, и как вихор теребит надо лбом, и как вспоминал про дом, про нее. Все было верно, точно в моем рассказе. А ее взгляд не смягчался. И по-прежнему не хотела присесть. Иногда даже делала легкое движение нетерпения: хорошо, мол, это все так, но вам-то, сударь, надо бы честь знать и понимать, что вы здесь нежеланный. Казалось даже, что чем правдивее были мои подробности о ее сыне, тем тревожнее она слушала: «Все, все, видишь ли, им известно про моего сынка». За кого она меня принимала? Может быть, за человека, который пришел схватить ее сына? Но оказалось, что нет, больше полиции она опасалась друзей Прохора.

— Вы напрасно так со мной, — говорю ей, — я товарищ, я друг Проши, я пришел ему помочь.

Она сердито и насмешливо втянула губы, посмотрела куда-то вбок, на ушат, на топор, с намерением не отвечать, но не вытерпела и заговорила:

— Я ничего худого про вас не говорю, не думаю. Да нынче дружки-то самые и бывают вредные… Он, дружок-то, тебя же втянет и на тебя же и наговорит, от дружков-то и избави нас господи.

— Но, может быть, вы слыхали от Прохора Максимовича о Павле? Я — Павел.

Что-то похожее на любопытство мелькнуло в ее взгляде легкой тенью.

— А по отечеству как же?.. Ах, Иванович! Значит, Павел Иванович…

Чуть задумалась и опять вся насторожилась!

— Ну-к что ж. Бог приведет писать — отпишу в письме, что, мол, заходил и спрашивал Павел Иванович.

Все мое предприятие срывалось. Если не удастся отыскать Прохора через мать, оставался только счастливый случай, нечаянная встреча.

И вдруг я вспомнил о Прохоровой шапке! Показываю шапку, рассказываю, как мы «побратались». Расписываю во всех красках мой шарфик, доставшийся Прохору, до кисточки, до узелка, до ниточки. Может быть, она его видела, заметила, успела рассмотреть.

Стенка рухнула. Марья Петровна опустилась на скамью и закрыла лицо фартуком.

— Пропал наш Прохор Максимович, пропал…

Фартук выпал из ее рук, и слезы медленно, как капельки сердечной горечи, покатились по сухим щекам.

— Скажу я вам, Павел Иванович, вас-то он ждал… «Один, говорит, друг есть, — вас назвал, — мог бы еще прийти, я бы, говорит, доказал ему, зачем я на вокзале очутился, сестру бы к нему привел: смотри, верно ведь, приехала, — да не придет он, нет, не придет… Какой-то, говорит, злодей всех настроил против меня…».