Поднялся шум. Рабочие кричали:

— Мы не те, что шли за попом Гапоном!..

Когда шум утих, Благов продолжал:

— Искусственно создаваемое подполье становится питомником и рассадником провокаторов… Вот почему я настаиваю еще и еще раз, что надо очистить наши легальные массовые рабочие организации от тех, кто вносит в них разложение, идущее от вырождающегося подполья, очистить от тех, кто барахтается в атмосфере провокации и авантюры!

Благов выждал мгновение.

— Вы хотите, чтоб я подтвердил фактами? Извольте. О Прохоре с Рябовской мануфактуры слыхали? Весь район гудит, что Прохор провокатор, весь район требует суда над ним, весь район негодует, а вы?..

Благов поворачивается в мою сторону и тычет в меня пальцем. Вот почему они посадили меня в первом ряду! Какая режиссерская предусмотрительность!

— А вы, Павел?.. От вас требуют ответа тысячи тех, кто за этими стенами знает о вашей интриганской кружковой дипломатии. Наберитесь-ка смелости, объясните нам: почему вы пытаетесь прикрыть и спасти от межпартийного суда заведомого провокатора? Почему? И почему вы сейчас покраснели? От нечистой совести?

Благов остановился. Все смотрели на меня. Неужели я в самом деле покраснел? Благов соврал, это у него прием. Я чувствую себя спокойным. Но слова, произнесенные перед собранием, приобретают иногда особенную силу.

— Продолжайте, продолжайте вашу речь, — сказал я, — и не беспокойтесь, ответ будет по существу.

— Ну что ж, подождем объяснений… — заключил Благов тоном победителя.

Он рассказал дальше о том, как я отверг назначение суда над Прохором. Он говорил негодующе и со слезой.

И вдруг встает с места пожилой рабочий. Вот он поднимает руку. Благов почтительно замолкает, уверенный, что сейчас произойдет приятная для него неожиданность.

Я знаю этого старика: это давний меньшевик, приятель Связкина, рабочий с Обозного завода на Шаболовке, Иван Елистратович Жарков.

Во время речи Благова он сидел, опершись ладонями на колени и склонив голову в сонной усталости. На нем была лоснящаяся, замасленная куртка.

И вот он с задорным, почти мальчишеским вызовом сбрасывает картуз и поворачивается лицом к собранию и спиною к оратору:

— А что ж тут такого-то… в отказе от суда? И ничего такого я тут не вижу. Ей-богу, не вижу. Вот этот паренек (старик показал на меня) хоть и молод, а по делу поступил хладнокровно. Чего, в самом деле, так сразу и объявлять, что Прошка виновен? Прошка все-таки нам свой брат… Отца его знали, и мать знаем, отменная женщина, страдалица, труженица. Верить сразу не хочется в такую беду. А коль окажется, что он не виновен? Зачем же сейчас уже суд наряжать над парнишкой? Отвергать-то его сразу зачем от себя? Уж я и не пойму, уважаемый товарищ Благов, отчего вы такую горячку тачаете, зачем вас такой зуд разбирает, будто вам это все в забаву…