Постановления «частных совещаний» не требовали ведения протокола и обязательного его представления «наблюдающим властям». Поэтому на «частных совещаниях» можно было обсуждать и вопросы, выходившие за рамки установленной законом «компетенции профессиональных союзов».

— Уверен, ликвидаторы готовят какой-то ход, чтоб очернить нас за отказ от «комиссии по провокации».

Мы решили посоветоваться и обдумать, как нам держаться. Повернули в лачугу к Тимофею.

Вся семья сидела за столом, накрытым к ужину. Ждали, когда вернется отец. Посредине стола стояла большая деревянная миска, наполненная каким-то холодным крошевом.

Детям не сиделось спокойно: и еда подана, и ложки в руках, и уж настроились «таскать» из миски, а отец куда-то выскочил. Когда мы вошли, мальчик старался выщербить зубами деревянную ложку, ни на минуту не отрывая глаз от миски, как зачарованный. Старшая девочка поставила локти на стол, уперла голову в ладони и, тихонько раскачиваясь, твердила наизусть стихи:

А младшая сидела зажмурившись, может быть, чтоб не соблазниться едой.

Все ожили, как только Тимофей подсел к столу. Все мгновенно взялись за ложки и дружно начали хлебать из общей миски.

— Не обессудьте: у нас «тюря». Может быть, откушаете? Чем богаты, тем и рады, — ласково и смущенно попотчевала меня хозяйка.

— Скажешь тоже: чем богаты… Ну и богатство подвалило! — засмеялся Тимофей и весело подмигнул мне: — Мурцовочки с нами, друг? А? Давай! Молодецкая еда, право!

Я не отказался.

— Ну-ка, ребятки, подвиньтесь, пустите гостя к миске ближе.

Он положил передо мной свою оловянную ложку. У всех остальных были деревянные.

— Эту ложку тебе, как почетному гостю. Мурцовка, или тюря, — это квас, в который накрошены черный хлеб и лук.

— А ты что ж, мать, не заправила мурцовку-то подсолнечным маслицем? Хоть ложечку бы одну влить, веселее было бы.

Не дожидаясь ответа матери, мальчик выпалил:

— Кончилось подсолнечное.

— Тогда, мать, давай конопляное.

— И конопляное все вышло, Тимоша.

— Дела! — крякнул Тимофей.

— Дела да случаи совсем замучили, — засмеялась его жена, подтрунивая над бедой. — Ничего, Тимоша, три дня осталось до получки.