– У тебя так в сценарии написано? – озабоченно спросил Кантебиле.

– Более или менее.

– Дай мне тот жетон от сейфа! – снова заволновался он и сунул руку ко мне в карман. Я понял, что на него подействовала игра Отвея. Кантебиле совершенно потерял голову. Я вцепился ему в запястье.

– Немедленно вытащи руку из моего кармана!

– Жетон должен быть у меня! Ты ничего не хочешь знать. У тебя только мочалка на уме.

Между нами завязалась настоящая драка. Я не видел, что делает маньяк на экране, потому что другой маньяк, сопя, навалился на меня. Кто-то из авторитетов сказал, что разница между словами «приказать» и «убедить» определяет отличие диктатуры от демократии. Кантебиле свихнулся, потому что ни разу не дал себе труд убедить в чем бы то ни было ни себя, ни кого-то еще. Эта мысль привела меня в отчаяние и отбила всякую охоту сопротивляться. Когда Кантебиле размахивал перед моим носом бейсбольной битой, я думал о волчьих повадках в трактовке Лоренца. Когда он втолкнул меня в вонючую кабину в туалете, я подумал… Есть от чего спятить. Любое происшествие как бы переводилось в мысли, и все они, эти мысли, свидетельствовали против меня. Нет, эти интеллектуальные заскоки положительно сведут меня в могилу.

А вокруг нас уже раздавались крики: «Драку затеяли, хулиганье! Вон их! Выставить за дверь!»

– Угомонись ты, дурень, – сказал я. – Сейчас вышибала явится.

Кантебиле вытащил руку из моего кармана, и мы снова уставились на экран – как раз в тот момент, когда Кальдофреддо столкнул с горы огромный валун на журналиста, проезжающего в своем «вольво». Камень с грохотом катится вниз, но машина успевает проехать. Кальдофреддо бросается на колени, благодаря Мадонну за то, что она не дала совершиться смертоубийству. После этого наш герой делает публичное признание в своих грехах на деревенской площади. Среди развалин древнегреческого театра суд, избранный жителями деревни, слушает дело своего земляка. Фильм кончается общей сценой с хором, который объявляет прощение и примирение в духе финала «Эдипа в Колоне», как и замышлял Гумбольдт.

Когда в зале зажгли свет, Кантебиле пошел к ближнему выходу, я же, напротив, к дальнему. Он нагнал меня уже на улице.

– Не злись, Чарли, – сказал он. – Уж такая у меня собачья порода – хватать вещь, чтобы не потерялась. На тебя ведь могут напасть и ограбить. Тогда кто узнает, в каком сейфе этот проклятущий конверт. А завтра должны прийти пять человек посмотреть, какие доказательства ты предъявишь. Ладно, я человек слабонервный, завожусь, чуть что не так. Ты теперь в сто раз рассеяннее, чем был в Чикаго. Все из-за этой сучки, которая сбежала. Это я и имел в виду, сказав, что у тебя только мочалка на уме… Слушай, а что, если нам подцепить пару французских цыпочек? В порядке самоутверждения, а? Я угощаю.