– Все соответствует твоему сценарию? – спросил Кантебиле.

– В общем и целом – да. Правда, кое-что и своего добавили.

– О том, что добавили, ты особенно не распространяйся. Завтра ты должен быть в боевом настроении.

– Русские потом подтвердили то, что нашел судовой врач, выкачав содержимое желудка. Они проанализировали испражнения Кальдофреддо. У голодающего человека экскременты твердые и сухие. Кальдофреддо утверждал, что ничего не ел. Но анализы показали, что на льдине он не голодал.

– Это тоже можно было вставить в картину. Сталин приказал бы показать на Красной площади кусок говна.

Перед нами снова поплыли кадры сицилийской деревушки, где никто не подозревал, что добродушный старик, торгующий мороженым и играющий в деревенском оркестре, – людоед. Слыша негромкие звуки его трубы, я понял, как велика дистанция между его нехитрыми арпеджио и запутанностью его нынешнего положения. Счастлив тот, кому нечего сказать, кроме самых простых слов, и нечего сыграть, кроме самых незатейливых мелодий. Неужели еще встречаются такие люди? Было что-то неприятное в том, как Отвей надувает щеки и становится совсем похожим на Гумбольдта, настолько похожим, что я опасался увидеть на экране и себя. Мне показалось, что какие-то черты моего характера просматриваются в дочери Кальдофреддо. Сильвия Соттотутти играла личность болезненно-открытую и радостно ожидающую чего-то. Такие свойства я находил в себе. Мне не мешал коротконогий парень с низким лбом и квадратным подбородком, исполняющий роль ее жениха. Я видел в нем Флонзейли. Однажды мы с Ренатой посетили выставку мебели, и за нами по пятам шел какой-то тип. Должно быть, это и есть Флонзейли, решил тогда я. Мне даже почудилось, что он и Рената подали знак друг другу… Чтобы успокоить себя, я тут же подумал, что, как у миссис Флонзейли, у Ренаты в Чикаго будет весьма ограниченный круг знакомых и скудная светская жизнь.

Владельцы похоронных контор не самые желанные гости, разве что у коллег по ремеслу. Чтобы смыть клеймо профессии, они много путешествовали, но даже во время круиза по Карибам, сидя за столом самого капитана, боялись, как бы кто-нибудь из пассажиров не спросил ненароком: «Флонзейли, Флонзейли… А вы не хозяин известной в Чикаго похоронной фирмы?» Настроение у Ренаты окончательно испортится – так же, как потемнело сицилийское небо для Кальдофреддо после его поступка в Арктике. Я слышал переживания несчастного в звуках его трубы. Я знал, что, когда он нажимает определенный клапан, звук доходит до самого его сердца.

Затем в деревню приезжает скандинавский журналист, собирающий материалы для книги об Амундсене и Нобиле. Он находит Кальдофреддо и начинает приставать к нему с расспросами. «Вы ошиблись, – говорит старик. – Я не тот, кто вам нужен». – «Нет, тот самый», – возражает журналист. Он один из тех людей из Северной Европы, у кого нет ни стыда ни совести. Не комок нервов, а железная отливка. Они сидят на склоне горы. Кальдофреддо умоляет журналиста оставить его в покое и уехать. Тот отказывается, у старика начинается припадок, как и тогда, на «Красине». Только теперь, сорок лет спустя, мечется в муках его дух, а не тело. В этом приступе мольбы, ярости, отчаяния Отвей был неподражаем.