— Федька! Чучело! Кончай дурака валять! Скажи им, что ты пошутил, и сейчас же домой!

— Девушка, девушка, — предостерег конвоировавший Федю милиционер. — Что значит — домой?

— Но ведь это недоразумение! Федя, скажи им!

— Как ты здесь очутилась? — спросил Федя.

— Я с дачи…

— И он с тобой?

Лиза вздохнула, уловив особый акцент на слове «он».

— Никита ждет во дворе. Не понимаю твоей неприязни.

— Поймешь…

— Перестань, прошу тебя! — Лиза еще сильнее скомкала дождевик.

Федя усмехнулся с видом пророческого всепонимания.

— Видишь, и тебе и отцу спокойнее, если я буду находиться здесь!

— Зачем ты?! Отец сам обо всем жалеет! Он не предполагал, что так выйдет! Когда он услышал шум в доме, он решил, что это бандиты! Он теперь места себе не находит!

— Мне он нашел место…

— Хочешь его наказать?! И его, и меня?! Всех?!

— Не знаю, чего я хочу, — сказал Федя и двинулся вслед за милиционером.

На суде главным аргументом против Феди было то, что он дважды пытался ограбить дачу. Вызванные в суд соседи Алексея Степановича подтвердили, что они чуть было не поймали его с поличным. Они говорили об этом без полной уверенности, но им казалось, что ее недостаток с лихвой восполняется теми очевидными страданиями, которые терпит от сына Алексей Степанович. Слухи об ограблении мгновенно облетели весь поселок, и для соседей было вполне резонно предположить: если столь очевидно ограбление сыном дачи отца, значит, и в первом случае грабил он же. Алексей Степанович же думал, что, если соседи с такой уверенностью говорят о первом ограблении, следовательно, и во второй раз Федя забрался на дачу с той же преступной целью.

Суд приговорил Федю к двум годам лишения свободы. Алексей Степанович был готов к этому, но, когда объявили приговор, его охватило странное оцепенение, и он долго не мог двинуться с места. Простившись с Еленой и братом, он отправил Лизу домой, а сам поехал на дачу. Ему мучительно хотелось побыть одному. Алексея Степановича жгло предчувствие, что в его жизни что-то должно решиться, выясниться, словно и ему был готов приговор. На вокзале он сел в поезд, едва не пропустил свою станцию и выбежал из вагона, когда двери уже закрывались. На платформе перевел дух и побрел в сторону дачи. У него осталось одно-единственное стремление: добрести до кабинета, рухнуть в свое седалище и замереть, не двигаться. Обогнул дачу Колпаковых и вскоре вышел на свою просеку. Вышел и побледнел: впереди, над затейливой крышей его усадьбы-теремка, расстилался густой черный дым.

Еще не отдавая себе отчета в случившемся, Алексей Степанович машинально ускорил шаг. Последние метры он почти бежал, подстегиваемый недобрым предчувствием. Возле дачи толпился народ: при виде Алексея Степановича толпа расступилась. Он дрожащей рукой вставил ключ в замочную скважину, открыл калитку и ринулся к террасе. Дверь на террасу была взломана, под ногами хрустело стекло. «Воры!» — подумал он и, не останавливаясь, бросился на второй этаж. На лестнице Алексей Степанович утонул в дыму, замахал руками и закашлялся. Ничего не было видно, и он ощупью крался вдоль стен. Дверь в его кабинет тоже оказалась взломана, и внутри полыхал костер. Превозмогая удушье, он проник в кабинет и чуть не споткнулся о пустую канистру из-под бензина. «Подожгли! Облили бензином и подожгли!» Огнем была охвачена вся комната — горели занавески, мебель, дубовое седалище. Алексей Степанович метнулся к полкам, где стояли старинные вещи, ощупал пустые доски и застонал от бессильной ярости. Весь антиквариат был похищен: фарфор, серебро — все!