…Из университета он поехал в милицию: Алексею Степановичу сообщили, что нашлись похищенные у него вещи. Далеко не все ценности удалось конфисковать, — часть из них пропала бесследно, но Алексей Степанович все равно обрадовался и стал с нетерпением ждать, когда же он сможет забрать свое имущество. Он соскучился по любимым вещам, тосковал без них. Глядя на пустые стены и полки, он чувствовал такую же пустоту в душе, словно его разлучили с близким человеком. Ведь одно дело — смотреть на вещи сквозь музейное стекло, а другое — видеть их постоянно за ужином и завтраком, свободно брать в руки, смахивать метелочкой пыль и вновь ставить на полку. Лишь при таком общении с вещью она раскрывает зрителю свою душу, она не хранится, а живет своей собственной жизнью, в музее же она мертва, словно посмертная маска с самой себя… С этими мыслями Алексей Степанович спешил в милицию, но, когда вынесли вещи для опознания, его охватило странное равнодушие, и он смотрел на них, словно не узнавая. Нет, это были его вещи — подсвечники, ставротека, петровский кубок, но Алексей Степанович ощутил вдруг всю жалкую мизерность своего права на них. Конечно, он их честно купил, заплатил за них свои деньги, но разве это что-нибудь значит! Этим подсвечникам по сто — двести лет, и они принадлежат  и с т о р и и, дыхание которой навеки запечатлелось в них, навеки застыло, и теперь его не удалить, не выковырять, словно мушку из янтаря.

— Ваши? — спросил следователь, показывая на разложенный антиквариат.

Алексей Степанович вздрогнул, словно его уличили в желании присвоить чужое, и тихо пробормотал:

— Кажется, не мои…

— Как это — не ваши! Вот опись. Преступники признались, что эти вещи украдены с вашей дачи.

Алексей Степанович спохватился, что его могут понять не так.

— Я в другом смысле… несколько фигурально. Они, конечно, мои… Простите…

— Подсвечники ваши?

— Мои.

Следователь заглянул в опись:

— Оклад иконы Богоматери Одигитрии ваш?

— Мой.

— Камея Иоанн Предтеча ваша?

— Моя.

— Фрагмент костяного ларца ваш?

— Мой.

— Выносной крест ваш?

— Мой.

— Кадило с изображением евангельских сцен ваше?

— Мое.