Прибежала запыхавшаяся Алена со шприцем и ампулами.

— Вот и слава богу, — ласково сказала Марья Антоновна, делая ему укол.

Когда она иглой прокалывала ему кожу, Алексей Степанович сладко улыбнулся от боли, привалился спиной к спинке стула и тут же, на улице, надолго заснул.

XI

XI

Наконец выпал снег, и по утрам из окон были видны заснеженные крыши Манежа, пушистые шапки на деревьях Александровского сада и отороченные белой опушкой бойницы кремлевских стен. Снегопад не стихал долго — несколько ночей; воздух стал сырым и тяжелым, и подтаивавшие козырьки на карнизах домов осыпались белыми шашечками. Снега выпало столько, что дворники с ним не справлялись. Дорожки на скверах были едва протоптаны, на еле расчищенных пятачках у метро серел грязный асфальт, и заснеженными истуканами плыли по улицам утренние троллейбусы. А затем наступило прояснение, которое всегда бывает после обильного снегопада, небо очистилось и засияло морозной голубизной, малиновый солнечный огонь заискрился сквозь изморозь, и, вылетая из тени домов, воробьи вспыхивали в нем яркими комочками. Самосвалы сбрасывали снег с набережных, поднимали гремящие кузова, и слегка дымилась ледяная гора дебаркадера, вмерзшего в Москву-реку.

Алексей Степанович читал лекции в большой университетской аудитории, и пока студенты за ним записывали, подходил к окну и смотрел на заснеженный университетский дворик. Александровский сад и крыши Манежа, «…организация рабочих кружков, стачки и забастовки», — повторял он конец фразы и, когда студенты поднимали головы от тетрадей, возвращался от окна к кафедре, делал глоток крепкого чаю и продолжал читать. Он наконец избавился от смутьянов, которых благополучно перевели на следующий курс, в впервые за весь год вздохнул свободно: никто не задавал провокационных вопросов, не сверлил его насмешливыми взглядами, не подавал петиции в деканат. Новые студенты оказались послушными и старательными, прилежно конспектировали лекции, и Алексей Степанович даже начал немного скучать от той тишины, которая стояла в аудитории. Однажды он спросил студентов, все ли им понятно, на что обращать большее внимание, и вообще попытался встряхнуть, расшевелить, заинтересовать. Поднялась длинная и растрепанная студентка из тех, которые ищут  л и ч н ы х  контактов с преподавателями, и, преданно глядя на него, стала говорить, что лекции очень насыщенные и информативные. Так и сказала — информативные, стараясь подольше помаячить у него перед глазами, чтобы он вспомнил ее на будущих экзаменах. Остальные тоже загудели: да, очень… очень… и тоже преданно посмотрели. Алексей Степанович представил в этот момент, как они будут смеяться над ним в курилке и хвастаться друг перед другом тем, что околпачили старика Борщева! Нужны им его лекции! Да на этих лекциях такая скучища, что мухи дохнут! Но что делать — хочешь иметь отметку в зачетной книжке, изображай собачью преданность, поддакивай с глубокомысленным видом: насыщенные… информативные. И тогда Алексей Степанович — впервые за много лет — поймал себя на мысли, а может быть, это  о н  в и н о в а т  в том, что они думают одно, говорят же — совсем иное? Может быть, он их так воспитал, так научил, создал из своего ребра? Алексей Степанович почти физически ощутил эту свою вину, глотнул воды, поперхнулся и, пробормотав: «Хорошо, хорошо. Продолжим в следующий раз», вышел из аудитории за пять минут до звонка.