Она и вправду была ему благодарна. Если бы не он, наверное, свалилась бы на раскаленный металл. Но странно — в искренность его поверить не могла. Даже поругала себя за такую подозрительность. Но что поделаешь — душу так залило горечью от жестокости Шафороста, что уже и доброта его не могла войти туда незамутненной. Показалось даже, что и взволновался-то он не от добрых чувств, а от опасения. События на фронте его все больше пугали.

Но в тот же день произошло событие, которое заставило их забыть былую неприязнь и пережить общую радость. Шафорост и Надежда случайно оказались у микрофона в тот момент, когда еще задолго до передачи вечерних известий вдруг зазвучали позывные Москвы… Никогда не забыть тех волнующих позывных, которые принесли желанное известие: наши перешли в наступление! Сообщалось, что вся огромная армия завоевателей под Сталинградом взята в кольцо.

И потому ли, что только Надежда и Шафорост оказались в это время у микрофона, или слишком волнующим было сообщение, но они, позабыв о вражде, словно брат и сестра, которые долго не виделись, бросились друг к другу.

Прокатчики прямо-таки оторопели. Сменялась вечерняя смена, и за шумом и суетой никто не слышал, что идет передача чрезвычайного сообщения. Рабочие смотрели на площадку, где в свете прожектора, точно дети, радовались Надежда и Шафорост, смотрели и не понимали, что происходит.

Но скоро уже вся площадка заполнилась ликующим народом, люди обнимали, целовали друг друга. Словно весной повеяло после жестоких, нестерпимых холодов. У людей потеплело в глазах. Почувствовали силу, которая способна не только остановить нашествие врага, но и прогнать, разгромить его.

— Ну что, хлебнули водицы из Волги?! — слышалось в водоворотах необычного стихийного собрания.

— Хлебнули и захлебнулись!

— А пленных сколько!

— А пушек!

— Ты слышишь, Марко? Слышишь? — так и пританцовывал около своего однокашника Чистогоров. — Это уже и нашими слитками забивают глотки швабам.

— Эге ж! — поглаживал усы Марко Иванович.

Хотя Надежда возвратилась домой очень поздно, там и не думали укладываться. Шумели, как на базаре. Стены хатенки дрожали от голосов солдаток. Некоторые прибежали, выскочив прямо из постели, наскоро сунув босые ноги в валенки, накинув на плечи пальтишко или кожушок. Это преимущественно те, что работали в утреннюю и не слышали сообщения. Но и слышавшим не сиделось дома, тоже прибежали к Надежде, чтобы и самим выговориться и других послушать — вместе порадоваться такому событию.

Только бабка Орина приняла эту весть сдержанно, не хотела поддаваться всеобщему восторгу. Гнулась над своими спицами мрачная, суровая и тихонько кудахтала: