Переживания парня взволновали Петра Михайловича. Ведь он и сам недавно был в таком же положении, прекрасно знал, что за побег из плена — расстрел, за укрытие беглеца — виселица или тоже расстрел. Но не только это растрогало профессора Буйко. Своим появлением юноша, сам того не подозревая, задел самую чувствительную струнку его души — напомнил о старшем сыне Николае. Тот такой же светлоглазый и такой же порывистый, горячий. «Сынок!» — чуть было не крикнул Петр Михайлович, смотря на раненого. От волнения со страшной болью сжалось сердце, и профессор грузно опустился на табуретку. Какую-то минуту он сидел с закрытыми глазами, держась за сердце, и в этот миг для него, кроме сына, никого на свете не существовало.

Затем, придя немного в себя, он поднялся и взял парня за руку:

— Не волнуйся. Все будет хорошо.

Юноша все еще недоверчиво посматривал на врача, то и дело оглядываясь по сторонам.

— Все будет хорошо, — ласково повторил профессор. — Садись.

Тот нерешительно сел.

— Где живешь?

— У хромого.

— А, знаю. Ну, снимай рубашку и потерпи малость.

Пока профессор Буйко делал операцию, юноша, как блудный сын, раскаявшийся перед отцом, рассказывал, где и когда был ранен, как бежал из плена и как ему теперь живется.

— Вот и все, — сказал профессор, перевязав рану. — А завтра снова приходи. Непременно. Только что же это ты наговорил много, а ни имени своего, ни фамилии не назвал?

— Микола… — сказал юноша, а перед фамилией вдруг запнулся.

— Только не сочиняй, — дружески предупредил профессор.

Парень еще больше смутился. Сейчас он не собирался выдумывать, обманывать врача. Но за два месяца скитаний в окружении ему приходилось столько раз менять фамилию, что от настоящей уже успел отвыкнуть.

— Микола Полтавец, — произнес он твердо.

«Тоже Коля», — печально подумал Буйко. И как бы невзначай спросил:

— Ну, а куда же ты, Коля, когда рана заживет?

— Как — куда? Через фронт, к своим!

— Далеко, — вздохнул профессор. И опять, будто бы ненароком:

— А если в лес?.. В партизаны?