– Я только что рассказал Мордекаю о событии, которое должно изменить всю его жизнь, – начал Деронда. – Надеюсь, вы согласитесь, что событие это радостное. Поскольку он считает вас своими близкими друзьями, то хочет, чтобы я сразу все объяснил.

– Нашлись состоятельные родственники, сэр? – предположил Коэн.

– Нет, не совсем, – с улыбкой возразил Деронда. – Но очень дорогая сердцу Мордекая родственница желает с ним соединиться. Это чудесная и очаровательная младшая сестра, готовая позаботиться о его благополучии и комфорте.

– Замужняя, сэр?

– Нет, не замужняя.

– Но со средствами?

– Она наделена талантами, которые обеспечат ей средства к существованию. Квартира для Мордекая уже готова.

Несколько мгновений стояла тишина, а потом старуха со слезами в голосе проговорила:

– Так-так! Значит, ты, Мордекай, от нас уходишь.

– Туда, где нет детей, как здесь, – подхватила младшая миссис Коэн.

– Ни Джейкоба, ни Аделаиды, ни Евгении! – запричитала старуха.

– Ай-ай-ай! Теперь вся учеба сына пойдет прахом. Придется отдать мальчика в школу, и для него настанут тяжелые времена, – решительно заявил Коэн.

Для внимательного Джейкоба слова отца прозвучали подобно приговору, поставив ужасную точку в траурном объявлении. При мысли об уходе Мордекая на подвижном лице отразилась недоверчивая печаль: ребенок не мог представить, что отныне жизнь навсегда изменится, однако упоминание о «тяжелых временах» сомнений не оставило, и он разразился громкими рыданиями. Аделаида Ребекка всегда плакала за компанию с братом, и сейчас с поразительной готовностью поддержала его горе. Дружный рев разбудил малышку, и та отозвалась сердитым криком, требуя, чтобы ее вынули из колыбели. Ситуация требовала активного вмешательства: не в силах терпеть пронзительные вопли, Мордекай протянул руки к Джейкобу, который даже среди слез и рыданий не забывал вертеть головой, демонстрируя всем свое горе. Напрасно пытавшийся утешить сына отец отпустил его, и мальчик сразу оказался в объятиях друга. Тот молча его привлек и крепко прижался щекой к кудрявым черным волосам. Однако Коэн почувствовал, что хозяин дома должен принести извинения за общую слабость и беспорядок, и обратился к Деронде, повысив голос:

– Должен заметить, сэр, что мы не из тех людей, кто завидует удаче других, если, так сказать, их чаша становится полнее. Зависть мне чужда, и если бы кто-то предложил Мордекаю открыть ломбард по соседству, я бы даже не поморщился. Я не отношусь к тем, кто настолько плохо думает о себе, что пугается, как только кто-нибудь другой получает шанс. Если я неудачник, пусть умный человек придет и скажет мне об этом, так как до сих пор я ничего подобного не слышал. Да и с точки зрения бизнеса моему товару опасность не грозит. Если вдруг кому-то захочется меня разорить, я смогу извиваться, как гусеница, а потом, когда все вокруг успокоится, продолжить свой путь. Вы, если можно так сказать, забираете у нас полезного работника и хорошего домочадца, но я не тужу. Еврей не должен уподобляться слуге, работающему за деньги, хотя лично я ничего не имею против вознаграждения, когда могу его получить. Что касается дополнительных расходов на школу, то я не беден и не жаден, а потому не повешусь из-за шести пенсов или полукроны. Но правда заключается в том, что женщины и дети обожают Мордекая. Должно быть, вы и сами успели это заметить, сэр. Еврейский мужчина должен изо дня в день благодарить Господа за то, что не создан женщиной, в то время как женщина обязана возносить благодарность за то, что он создал ее в соответствии со своей волей. Все мы знаем, какой он ее сделал: наша женщина добросердечна и чадолюбива. Дети ее по большей части здоровы, как, должно быть, вы сможете сказать о детях Эдди, а сама она несентиментальна, но великодушна. Поэтому, сэр, прошу всех нас простить за то, что не сумели проявить должную радость. А что касается молодой леди, – здесь Коэн придал голосу и лицу дополнительную важность, – то все мы научимся радоваться за Мордекая.