Щелкнула дверная ручка. Я вошел. В крошечном тамбуре меня уже ждали.

Свет, проникая сквозь матовый застекленный потолок, окрашивал лицо и руки слуги в бледно-голубой цвет с таким отвратительным синюшным оттенком, что мне стало не по себе при виде этого трупа в темной черкеске. Тип лица, несомненно,

монголоидный. Веки сощурены так плотно, что в узких щелках глаза едва различимы! На мой вопрос, принимает ли княгиня, ответа не последовало, лишь резкий, механический кивок, и тело со скрещенными по-восточному руками сложилось пополам в традиционном поклоне — такое впечатление, что кто-то невидимый стоит за этой безжизненной куклой и дергает за веревочки.

Мертвенно-голубой швейцар исчез за моей спиной, и я увидел в сумрачном холле еще двоих... Деловито, без единого звука, четкими автоматическими движениями приняли у меня пальто и шляпу — так почтовые служащие, сноровисто и безразлично, принимают бандероль... Бандероль!.. Ну вот, теперь я стал живой иллюстрацией своей же собственной метафоры, которую недавно употребил в записях как символ земного человека.

Одна из монгольских марионеток распахнула створки двери и каким-то чрезвычайно странным жестом пригласила меня.

«Да человек ли это? — невольно подумал я, проходя мимо. — А может, эта обескровленная, землистого цвета мумия, пропитанная запахом могилы, — лемур?» Нет, это, конечно, бред: просто княгиня пользуется услугами старого азиатского персонала, привезенного с собой. Великолепно выдрессированные восточные автоматы! Нельзя же все видеть в романтическом свете, присочиняя фантастические подробности там, где их нет и в помине.

Занятый своими мыслями, я послушно следовал за слугой через многочисленные покои, которые ни за что не смогу вспомнить из-за какого-то нежилого унылого однообразия.

Зато комнату, в которой меня оставили одного, забыть было бы трудно. Интерьер ее носил явно восточный отпечаток: роскошное изобилие азиатских ковров, множество оттоманок, меха и шкуры, в которых ноги утопали по щиколотку, — все это больше напоминало шатер, чем обстановку обычной немецкой виллы, но своеобразие убранства этим еще далеко не исчерпывалось.

Взять хотя бы покрытое темными пятнами оружие, которое в большом количестве мрачно мерцало на фоне тканых орнаментов. Сразу бросалось в глаза, что это не декоративные подделки — сталь, покрытую кровавой ржавчиной, ее горьковатый, щекочущий нервы запах не спутаешь ни с чем; в мои уши уже вползал вкрадчивый шорох ночной измены, врывались вопли безжалостной резни, стоны и скрежет зубов в чудовищной пытке...