Или эта грозная фундаментальность книжных шкафов — забитые древними фолиантами в кожаных переплетах, почти полностью закрывали они одну из стен... На самом верху стояла потемневшая от времени бронза: позднеантичные, полуварварские головы богов, на обсидиановой черной патине которых демонически тлели ониксы и лунные камни коварных глаз...

Или же...

В углу, как раз за моей спиной, словно охраняя вход, — какое-то возвышение из черного мрамора с золотыми инкрустациями, напоминающее алтарь. На нем статуя обнаженной богини из черного сиенита, чуть более метра высотой, — насколько я мог разглядеть, египетское, а скорее всего греко-понтийское изображение пантероголовой Сехмет-Исиды. Зловеще усмехающийся кошачий лик казался живым: точность, с которой искусная рука древнего мастера воспроизвела женское тело, граничила с неприличием. В левой руке кошачьей богини был ее традиционный атрибут — египетское женское зеркальце. Пальцы правой сжимали пустоту. Когда-то в них, очевидно, находился второй, бесследно пропавший атрибут.

Рассмотреть лучше это произведение, исполненное с редким для своего варварско-фригийского происхождения совершенством, мне не удалось...

— Строгий критик уже вынес свой суровый приговор? — мурлыкнула княгиня мне на ухо; должно быть, она бесшумно, подобно своим азиатским лемурам, возникла из-за какого-ни будь ковра, которыми сплошь завешаны стены.

Я обернулся.

Ничего не скажешь, Асайя Шотокалунгина одеваться умеет! Не берусь угадать, какая из тканей могла хотя бы приблизительно воспроизвести эффект отсвечивающего черненым серебром очень модного короткого платья княгини, — для шелка этот отлив слишком матов, для сукна... Впрочем, сукно — и этот приглушенный металлический блеск?.. Как бы то ни было, а она, затянутая в эту сверкающую чешуйчатую кожу, была точным подобием черной статуи, каждое ее движение изобличало несравненное совершенство форм каменной богини, как бы сообщая им вторую жизнь.

— Гордость коллекции моего покойного отца, — томно мурчала княгиня. — Исходный пункт большинства его штудий — и моих, кстати, тоже. Скажу без ложной скромности: князь обрел во мне не только любящую дочь, но и благодарную ученицу.

Я бормотал что-то восторженное, очень вежливое, ни к чему

не обязывающее, какие-то похвалы статуе, особому колдовскому очарованию этого несравненного произведения искусства, обширным познаниям хозяйки дома, а сам, глядя невидящими глазами на ироническую усмешку княгини, пытался ухватить нечто неопределенное — какую-то смутную ассоциацию или обрывок воспоминаний, который мучительно просился наружу, но мне никак не удавалось пропихнуть его в сознание, и он вновь и вновь ускользал, как кончик мимолетной тени, как клочок черного дыма... Но я уже интуитивно знал, что эта неуловимая реминисценция фатально связана с черной статуей. Кончик, кончик... Что-то в этом есть... Мой взгляд, как одержимый маятник, метался между княгиней, которая по-прежнему усмехалась, и непроницаемым кошачьим ликом; что я при этом лепетал — одному Богу известно.