Не знаю, как долго лежал я, прижавшись к ее груди, пока выплакался и мои до предела натянутые нервы расслабились, утешенные исходящим от нее глубоким материнским покоем...

Я уже понимал ее ласковый шепот, а мягкая рука, не переставая, гладила меня по голове.

— О, как это нелегко — уничтожить себя, любимый! Корни кровоточат, и это очень болезненно. Но все это уже в прошлом. По ту сторону все иное. Хочется верить, что иное... Я ведь могу верить, любимый? Слишком сильно любила я тебя... когда-то... Впрочем, какое это имеет значение, когда?.. Любовь ничего не желает знать о времени. В ней есть что-то от вечности — и от рока, правда, любимый? Да, но ведь я тебе изменила... О Боже, я тебе тогда изменила... — Ее тело внезапно окаменело в жестокой судороге, но она с непостижимым самообладанием пересилила мучительную боль и тихо продолжала: — Наверное, это и был мой рок. Ведь все произошло помимо моей воли, любимый. Сейчас мы бы это могли сравнить с железнодорожной стрелкой. Такое, казалось бы, простое устройство, но именно его скромное неприметное присутствие на обочине мерцающих в лунном свете рельсов является причиной того, что экспресс, который проносится мимо, празднично сверкая огнями, вдруг неудержимо уводит на заросший бурьяном боковой путь, и вот он, не в силах что-либо изменить — ибо это привилегия стрелочника! — летит к тем роковым горизонтам, откуда уже нет воз вращения на родину. Пойми, любимый: моя измена тебе — это

что-то вроде стрелки. Поезд твоей судьбы уходит направо, моей — налево; разве могут однажды разошедшиеся пути слиться снова? Твой путь ведет к «Другой», мой...

— Ну к какой еще «Другой»? — Я с облегчением перевел дух, засмеялся — так вот оно в чем дело! — возмутился даже: — Иоганна, ну как ты только могла подумать обо мне такое! Ревнивая маленькая Яна! Неужели ты в самом деле решила, что княгиня может представлять для тебя хоть какую-то опасность?!

Оттолкнувшись от подушек, Яна села прямо, растерянно посмотрела на меня.

— Княгиня? Кого ты имеешь в виду? Ах да... эта русская! Но я и думать уж забыла о ее... существовании...

И вдруг она замерла, словно вслушиваясь в себя, зрачки ее резко расширились... Потом, обреченно глядя невидящими глазами в одну точку, едва слышно простонала:

— Господи, как же я могла о ней забыть!

И с такой силой вцепилась в мои руки, что я в тисках ее страха не мог и пальцем пошевелить. Что за странные слова? И этот внезапный ужас... Внимательно следя за выражением ее лица, я осторожно спросил:

   — Что за страхи, Иоганна, маленькая глупышка?..