В соседней комнате заскрипели пружины на кровати старухи. Вероятно, струя свежего воздуха проникла к ней под ватное одеяло, покрытое легкой изморозью нафталина. Федорец захлопнул окно и снова принялся за работу. Описывал так, как было, и лишь одно внес изменение — белые расстреливали красного комиссара, он был отважен, красив, молод.

В церкви на Клочковской улице глухо пробили четыре удара. Глаза смыкались, а Микола все писал, и казалось — бумага дымится у него под пером. Теперь он был уверен в успехе.

Наконец рассказ был готов. Микола прочитал его, вымарал то, что показалось лишним, и, несмотря на смертельную усталость, принялся переписывать. Так, сидя за столом, опустив голову на исписанные листки, он и уснул.

Разбудила его старуха. В комнате было светло, на столе, словно комар, запутавшийся в паутине, тонко пел самовар. По окнам стегали прутья дождя.

— Что не спишь, полуношник? Живешь, денег вон сколько время не платишь, а керосину выжигаешь пропасть. Мне приживальщики не нужны, мне квартирант нужен с продкарточками.

— Пишу я, писателем буду…

— С твоим ли умом, батенька?

Вот и еще одна невера нашлась. А сама тоже в рассказ просится. Опиши ее вот так — в чепчике, в капоте — с удовольствием каждый прочтет.

— Деньги я вам уплачу. — Микола сунул в карман исписанные листки, нахлобучил шапку, надел чумарку и вышел на улицу.

Вражливый был занят. Опять пришлось ждать. Микола пошел по коридорам, заглядывая в комнаты. Знакомый старичок увидел его, спросил:

— Что, переделали рассказ?

— Написал новый.

— Забавно. — И побежал дальше.

Звонили звонки, метались курьеры, один из них подошел к Федорцу, сказал:

— Идите, вас товарищ редактор просит к себе.

Вражливый прочитал рассказ, молча позвонил. Вошла девушка.

— Позовите мне Босяка.

Через минуту вошел горбун, неуютный, небритый, похожий на подбитую птицу.

— Вот вам, товарищ Босяк, новоиспеченный писатель. Прошу любить и жаловать.

Вражливый протянул горбуну рукопись, тот быстро пробежал ее глазами.