— Ты хочешь стать первооткрывателем?

— Хочу!

— Не советую тебе писать. Такой очерк, если его даже и напечатают — в чем я сомневаюсь, — никакой славы тебе не принесет. Он вызовет кривые улыбки.

— У кого? У Кольки Коробкина или у Нинки Калгановой? Ну и пускай смеются, черт с ними, а я не особенно дорожу их дружбой. Полуграмотный Кузинча интересней в сто раз. Он-то смеяться не станет, он знает, какая каторга этот труд.

Дремавший на подстилке Гектор поднялся на ноги, потягиваясь, пошел к двери. На ступеньках послышались торопливые шаги, и в комнату ввалился отец. Потирая озябшие руки, пожаловался:

— Холод чертовский. Согреться бы рюмкой водочки.

За ужином Ваня рассказал отцу о своем решении написать очерк про людей Городского двора.

— Пиши! — одобрил Иван Данилович. — Если сосчитать, ассенизаторов на земле окажется не меньше, чем, скажем, портных. Между прочим, Григорий Николаевич говорил, что губисполком принял решение провести в городе канализацию. Так что эта грязная и унизительная профессия обречена на постепенное вымирание. Твой очерк очень нужен.

На другой день после работы Ваня пошел к Кускову. Ассенизатор, работавший ночами, уже проснулся, успел пообедать и сейчас сидел в своем низеньком, полутемном подвале возле окошка, обучал дочку Феньку грамоте по букварю. Жена Кускова кормила грудью маленького, появившегося на свет в день смерти Ваниной матери.

— Дядя Кусков, я к вам с просьбой.

— Опять какой-нибудь мяч чинить?.. Нет у меня дратвы.

— Не то, совсем не то… Возьмите меня сегодня с собой на бочку.

— Что это тебе взбрело в голову? — спросил ассенизатор и даже привстал от удивления. — Ведь ты, баба моя баяла, в трамвайном депо на слесаря обучаешься.

— Возьмите, что вам стоит?

— Взять-то я возьму, да ведь измажешься, провоняешь насквозь, за неделю не отмоешься. Мы-то народ привышный, а ты…

— Так, значит, берете! — обрадовался Ваня.

Поздно вечером, не сказав сестре, куда отправляется, Ваня вышел во двор, отыскал среди суетящихся у бочек людей Кускова и примостился рядом с ним на высокие поскрипывающие козлы.

Обоз, как всегда, быстро выехал за ворота, помчался по Змиевскому шоссе в город. На развилке Державинской улицы с десяток бочек отделились от обоза; свернул на Державинскую и Кусков. Вскоре выбрались на Петинку, в одном из переулков которой жил Колька Коробкин. Ваня сутулился на козлах ни жив ни мертв: боялся, что кто-нибудь из приятелей узнает его.

Невдалеке от клуба металлистов, возле освещенной лавчонки, лошади привычно остановились и, звеня удилами, замотали головой. Кусков проворно слез на мостовую, зашел в лавчонку, купил две французские булки и полбутылки водки, ударом ладони вышиб залитую сургучом пробку, половину содержимого опрокинул себе в горло, остаток вылил на белую хлебную мякоть и всунул булки лошадям в раскрытые рты. Кони сжевали гостинец и побежали веселей.