В тот же вечер Ваня принялся сочинять очерк о фабзавуче, о том, как ученики, закончив обучение по ненавистной им цитовской программе, теперь уже настоящими инструментами обрабатывают металл. За это время Ваня собственными руками сделал угольник, кронциркуль, отшлифовал и вышабрил небольшую шаберную плитку, а сейчас обрабатывает стальную раму ножовки. Изготовление этих вещей потребовало много времени и энергии, и Ваня радовался трудовым успехам больше, чем первому своему очерку в газете. Жаль только, что нельзя было взять домой кронциркуль и шаберную доску, порадовать ими отца — мастера на все руки.

Засев за очерк, Ваня тепло описал своих товарищей, сидевших с ним на теоретических уроках за одним столом. Несколько абзацев он посвятил Чернавке, рассказал, как ее не хотели брать в фабзавуч, как она ходила в горком партии с жалобой и секретарь горкома заставил Гасинского принять девушку.

Но то, что вылилось на бумагу, не только не удовлетворило юного автора, но даже огорчило. Все было слишком обыденно, пресно и совсем не походило на его очерк о катакомбах. В сегодняшнем очерке нельзя было отыскать и золотника живого чувства. Язык сухой, суконный. Никуда не годился этот очерк.

Шурочка затопила печку, когда Ваня, проработавший несколько часов, порывисто поднялся из-за стола и через ее плечо сунул в огонь исписанные листки. Бумага вспыхнула и, сворачиваясь черными лохмотьями, подхваченная ветром, исчезла среди красных углей.

— Неудавшиеся стихи? — насмешливо спросила сестра.

— Нет, очерк о фабзавуче. Бился-бился — хоть убей, не получается. Даже не знаю, что бы найти такое интересное, чтобы дух у читателей захватило. Разве написать о Вальке Овчинниковой? Она учится у нас на слесаря, а хочет стать артисткой.

За окнами послышались людские голоса, ржание коней, позвякивание сбруи, и через каких-нибудь полчаса ассенизационный обоз с грохотом выехал со двора на Золотой шлях.

— Вот о ком нужно написать! О бочкарях! — Ваню, как говорится, осенило. — Это как раз то, что нужно газете, о чем будут читать с тем же волнением, как и очерк о катакомбах!

— Ну знаешь, не каждому будет приятно о них читать, — пожала плечиками Шурочка.

— А я буду писать не для всяких там чистюль, пусть они затыкают носы и прикладываются к флаконам с одеколоном. Небось какой-нибудь Игорь Северянин наворотил с тыщу пудов навоза, а при одном только слове «ассенизатор» готов шлепнуться в обморок. — Ваня живо представил себе весь будущий очерк. — Понимаешь, золотари — большая категория людей, о которых ни слова не найдешь ни в русской, ни в мировой литературе. Да и вряд ли кто-нибудь из писателей отважится разрабатывать эту неблагодарную тому.