При помощи этой родственницы Федорец выяснил, что Кадигроб квартирует в Барачном переулке, в Доме писателей.

Назар Гаврилович отправился по указанному адресу. У дворника, разметавшего, снег на тротуаре, он узнал, что Кадигроб проживает на первом этаже, в квартире под номером десять.

— А какой он из себя, этот Кадигроб? — подавляя смущение, спросил Федорец.

— Обыкновенный, такой, как все, проживает с супругой и дочкой. Девочке лет восемь, ходит в первый класс… А вы кто им будете, не сродник?

— Нет, не сродник.

Разъяснения дворника охладили и даже обидели Назара Гавриловича. Где-то, в тайниках души его, теплилась надежда, в которой он даже себе боялся признаться: быть может, писатель Кадигроб не кто иной, как пропавший без вести сын его Микола. Оба сочиняют, и имена у них одинаковые.

Но восьмилетняя дочка! Такой дочки никак не могло быть у его сына.

— Да вот они сами, своей персоной шествуют, — сказал дворник и посторонился.

Чувствуя, как внезапно ослабели у него ноги, Федорец повернулся; к нему приближалась женщина с нагруженной кошелкой, — видимо, возвращалась с базара.

— Где? — выдохнул старик.

— Да вот же они, супруга ихняя, — объяснил дворник.

Мимо, не взглянув на них, прошла пожилая женщина с невыразительным, помятым лицом, закутанная в теплый деревенский платок и обутая в черные валенки.

Федорец презрительно скривил губы. Такая бесцветная баба не могла быть женой его Миколы, на шею которому всегда вешались самые красивые девки.

— Сурьезный писатель, талановитый, на манер Демьяна Бедного. Никого не принимает у себя, живет как бирюк. Только вечерами в яру за домом катается на лыжах с Любашей. Одним словом, спортсмен.

— С какой Любашей?

— Разве я не говорил тебе? Дочку его зовут Любашей.

Назар Гаврилович, не сказав спасибо словоохотливому дворнику, удалился. Сидя в холодном трамвайном вагоне, который бежал мимо больниц и школ за железными оградами, мысленно поругивал себя. Как мог он подумать, что какой-то там щелкопер Кадигроб его сын! Да если бы Микола был жив, разве не захотел бы он повидать своего родителя, не нашел бы способ подать о себе весточку? На душе было горько. В какой уже раз убеждался он, что с гибелью младшего сына потерял самое дорогое, что имел в жизни. Если бы не Илюшечка, то и жить незачем.

Раз Федорец в Харькове, то следовало сходить к Степану и раз навсегда выяснить его отношения с Одаркой. Все-таки она ему не какая-нибудь вертихвостка, а законная жена. Но Назар Гаврилович не рискнул отправиться к зятю в комиссариат. Степка строго-настрого наказывал не являться к нему, никому ни слова не говорить об их свидании, состоявшемся зимой на хуторе. Кто-кто, а Федорец умеет держать язык за зубами! Если что-нибудь потребуется, Степан сам явится.