Сели к столу.

— Ну, за благополучное возвращение твое с того света, — произнес кулак и с удовольствием опрокинул в рот чарку холодной водки.

Микола сдержанно, но подробно стал рассказывать о теперешней своей жизни, о литературной работе, о том, как приходится ему держаться настороже, притворяться и заметать следы, прислушиваясь ко всяким сплетням и пересудам. Видно было, что он измучен этой своей двойной жизнью. Голос его дрогнул, когда он спросил отца:

— Может, лучше всего пойти в ГПУ, признаться во всем, отсидеть сколько положено и начать жить сначала?

Как-никак перед ним был родной отец, человек, от которого можно не таиться. Но Назар Гаврилович нахмурил брови, сказал резко:

— Эта стежка не для тебя, сынок. Ты ведь определен советской властью на тот свет, и всегда помни об этом. Что бы ни случилось, а ты всегда будешь в ответе. Смертный приговор тебе никто пока не отменял.

На этом вопрос был покончен. Потом Назар Гаврилович неохотно рассказал о своих злоключениях в Кронштадте, похвалил отвагу отца Пафнутия, пожалел, что среди матросов не было Махно, и последними словами отругал трусливого и бездарного генерала Козловского.

— Не стоит он ни гроша, ни копейки, ни полушки, ни шелега. Выеденного яйца не стоит. Не генерал, а кизяк коровий.

— Бесславный конец восстания легко было предвидеть, — сказал Микола. — Нет сейчас в мире силы, способной повалить советскую власть. Уже во всех губерниях под корень подрублены банды. Ты, наверное, читал сообщение Государственного политического управления о контрреволюционной деятельности партии эсеров. Были опубликованы показания Лидии Коноплевой. Читал? И весь этот судебный процесс и демонстрация московских рабочих в память Володарского, убитого еще в 1918 году. Перед нами встает стена, батько, стена, которую лбом не прошибешь…

Говоря это, Микола поморщился, боль и ярость исказили черты его лица. Назар Гаврилович узнавал себя в родном сыне.

Он проговорил с живостью:

— Эту Лидию Васильевну Коноплеву я знавал. Она в Кронштадте руководила войсковой работой среди матросов Балтийского флота.

В глазах Назара Гавриловича встала маленькая отчаянная женщина, которая на следствии разболтала все тайны своей партии.

А Микола продолжал перечислять все беды:

— Во Владивостоке Меркулов попытался совершить переворот. Его схватило ГПУ. Генерал Бакич — правая рука барона Унгерна — расстрелян. Осталась одна надежда — на нэп, да и та слабая. Кое-кому кажется, будто идет борьба не на живот, а на смерть, вроде бы решительная схватка между капитализмом и социализмом в России. Но это только временное отступление большевиков, предпринятое затем, чтобы обеспечить себя всем необходимым и снова ринуться в атаку. Я бы добавил, что отступление это не вынужденное, а добровольное, так сказать — плановое.