Боже мой, как изменилась Одарка с тех пор, как он видел ее в последний раз! Лицо похудело, глаза лихорадочно блестят, и эта стриженая, как у подпаска, голова… Чего ради она остриглась? Как попала в Харьков, как узнала о чистке, о часе, когда он должен был отчитываться перед народом? Неужели Назар Гаврилович не сдержал своего слова и безбожно предал его? Нет, не таков у него тесть. Скорее всего, сама Одарка с женской мстительностью выследила его, выведала всю его подноготную и подстерегла подходящий момент, чтобы одним ударом поразить его в сердце, надежно, как щитом, прикрытое партийным билетом.

Одарка поднялась на сцену, встала невдалеке от Степана и, ни разу не взглянув на него, объявила:

— Я его знаю… Это мой муж!

По залу словно волна прокатилась. Зяблюша поднялась со своего места и тотчас села снова, закусив зубами батистовый носовой платок. Сатановская, сидевшая рядом, обняла подругу.

— …и никакой он не красный партизан, а известный петлюровский бандит и гайдамацкий сотник, и вовсе не товарищ Буря, как вы его тут величаете, а Стенька Скуратов. В городе Чарусе все гицеля его знают, так что мои слова нетрудно проверить на людях. — Говоря это, Одарка захлебывалась от волнения. Нечаянным, порывистым движением она разорвала нитку кораллового мониста, и красные кораллы, брызнув во все стороны, покатились по груди ее, будто кровь. — Это наскрозь фальшивый человек, и борода у него фальшивая! — До глубины души возмущенная Одарка кинулась к мужу и неожиданно дернула его за эспаньолку. Буря вскрикнул от боли. В публике засмеялись.

— Товарищ председатель, призовите распоясавшуюся гражданку к порядку, — не теряя достоинства, потребовал Степан, медленно приближаясь к столу комиссии.

Зал продолжал смеяться. Кто-то озорно крикнул:

— Он ее столярным клеем укрепил!

Председательница с трудом успокоила развеселившуюся публику и, когда тишина понемногу установилась, попросила Одарку продолжать рассказ.

Степан Буря, прислонившись к трибуне, внимательно и по виду спокойно слушал. Всякий наблюдательный человек смог бы угадать, что у Степана есть надежный козырь. Ни одна жилка на его лице не дрогнула. А между тем вряд ли какой-нибудь прокурор смог нарисовать столь убийственный портрет Степана, как это сделала его жена, неграмотная деревенская баба. Ревность исказила ее невыразительное лицо.

Окончив сбивчивый, страшный рассказ, ослабевшая Одарка медленно побрела к своему месту в конце зала. Кто-то подхватил ее под руки, усадил в кресло, участливо спросил, не принести ли воды.

— Буря, или… Скуратов, что вы скажете комиссии в свое оправдание? Чем опровергнете все то, что было сейчас произнесено? — спросила председательница.