— А я полагаю — нельзя. Все заводы в России, в том числе и ваш паровозный, не что иное, как государственно-капиталистические предприятия. Вот Тимофей Трофимович нэпман, и он согласен с нами, что нэп — это не что иное, как ничем не прикрытое отступление партии к капитализму…

Альтман, заикаясь от волнения, перебил Лифшица:

— Если вы затеяли этот разговор специально для нас, для меня и вот для Вани Аксенова, то совершенно зря. Мы презираем галиматью, которой вы отравляете людей, и никогда не станем вашими единомышленниками. — И обратился к товарищу за поддержкой: — Правильно я говорю, Ваня?

— Мы комсомольцы, и нам не к лицу слушать контрреволюционные разговоры. Пошли, — сказал Ваня. Мысленно он унижал Лифшица, срывал с него все знаки достоинства, но сказать вслух то, что думал, не решался. Не мог обидеть человека.

— Вы еще цыплята и многое не разумеете. Лев Давыдович… — начал Лифшиц, но Альтман снова перебил его:

— Мы все это уже слышали от вас какой-нибудь час назад на открытом партийном собрании, в трамвайном депо. Мы видели, как рабочие, невзирая на ваш орден и командирские знаки, вышвырнули вас вон. Я, я тоже свистел и кричал: «Долой!» Вы не узнали меня. Да и как вам было узнать, когда кричали все до одного. Пятьсот человек освистали вашу оппозицию. Вы повсюду ищете единомышленников, не нашли их в рабочей среде — и вот пришли сюда, к торговцам, к нэпманам, к тем, кто все покупает и продает, не считаясь ни с совестью, ни с честью, ни с революцией. Эти-то, разумеется, поддержат вас, они надежные союзники! — Альтман нервничал, миловидное лицо его исказилось, покрылось красными пятнами.

Хозяин дома, досадливо сморщив лицо, кусал губы, хозяйка сконфуженно улыбалась, Светличный злорадно ждал, не дойдет ли дело до драки, и, не замечая этого, сильными пальцами гнул чайную серебряную ложку. Лифшиц был явно смущен откровенной враждебностью рабочих парней.

Что-то вроде жалости шевельнулось в Альтмане к этому свихнувшемуся человеку. Он с внутренней болью выкрикнул ему в лицо:

— Подумайте, куда вы скатились. Опомнитесь!

Как было бы хорошо, если бы все это оказалось дурным сном!

— Молодой человек, прекратите безобразие, — едва сдерживая себя от гнева, сказал Тимофей Трофимович Коробкин.

Но Альтман уже не мог остановиться. Он продолжал скороговоркой:

— Как вам не стыдно, товарищ Лифшиц! Вы сами втоптали в грязь свои революционные заслуги, да еще пляшете на них!

— Это Маштаков научил тебя так разговаривать с заслуженными деятелями партии! — крикнул Лифшиц. Он покрылся испариной и весь как-то сразу осунулся, узкие плечи его опустились; уже не было ничего самонадеянного в его броской фигуре. Ему было неприятно, что нэпманы узнали о его провале. Ведь только что он рассказывал им о своем успехе на собрании трамвайщиков.