Иванов закрыл веки, вновь переживая суд, свое отчаянное бегство из сарая смертников, мучительные поиски выхода из тупика, в который его тогда так неожиданно затолкала судьба.

Он снова чувствовал запах тела Евдохи, чуть-чуть отдающий мазутом и стиральным мылом, слышал, как она горячо дышит и говорит: «Мы с тобой родились не для того, чтобы воевать или чинить железные путя, а чтобы оставить на земле детей, да и помереть с богом. Вот уйдешь ты, а у меня, может, дитя под сердцем завяжется от тебя».

Александр Иванович внезапно похолодел. «А что, если она и в самом деле родила от меня ребенка? А я даже не поинтересовался, не спросил, не написал и вот проезжаю мимо, как чужой».

— Саша, что с тобой, дорогой? Закрыл глаза и шепчешь какие-то заклинания, — сказала жена, и ее обыденный, привычный голос сразу отогнал полузабытые видения, словно тряпкой стер нарисованный памятью рисунок. Евдоха была прошлым, а к прошлому не к чему возвращаться.

— Так, ничего. Гарцевал я в этих знаменитых краях. Здесь меня чуть не убили.

— Чуть — не считается, — улыбнулась жена Ковалева Валентина Сергеевна и, поправив свои красивые волосы, выглянула в коридор, попросила проводника принести чаю.

«Вот и Федя Ковалев скоро станет отцом — первый раз в жизни», — подумал Александр Иванович. Этим своим счастьем Ковалев поделился с ним в ЦК, когда они сидели в приемной секретаря и ждали вызова, Словно во сне, слышал Александр Иванович голос жены, и внезапное чувство неприязни к ней впервые шевельнулось у него в душе. Женщины рожают детей, и только она бесплодна. А ему так хочется иметь ребенка, носить его на руках, качать в колыбельке, слышать его милый лепет.

Поезд преодолел подъем и весело мчался под уклон. Мимо замелькали посадки диких маслин, темно-зеленые хлеба, пролетели, словно стая белых птиц, мазанные мелом сельские хаты, и снова потянулись поля и посадки, наливающиеся густой синевой.

Темнело, словно все заволакивала дождевая туча: деревья, воздух, небо. В вагоне зажглись электрические лампочки с красными угольными нитями, из окна повеяло влажной прохладой, смешанными запахами молодой полыни, укропа, увядающих цветов повилики. Запахи были устойчивые, как тогда на сеновале у Евдохи. «Какой тогда был месяц?» — старался припомнить Иванов.

Мелькнуло несколько дорожных знаков, и землю затянула сплошная чернота ночи. Сверкающий огнями курьерский поезд мчался среди этой ночи.

Женщины, придерживая указательными пальцами витые ложечки, пили чай. Лука собирался идти к себе в купе.

Впереди мелькнула далекая зарница. Машинист дал резкий, похожий на крик свисток и принялся тормозить. Испуганно завизжали чугунные колодки, влажно запахло отработанным паром, из верхней сетки вывалился чемодан, ударился о пол, раскрылся.