– Подайте свою просьбу его превосходительству, – сказал Паленов.

Дрожащею рукою подал Осташков губернатору сочинение Паленова.

– Ты жалуешься на предводителя Рыбинского?… – спросил губернатор каким-то особенным голосом, совершенно не тем, какой ему был дан от природы. – Он тебя обидел?…

– Никак нет-с… – пролепетал Никеша.

– Как нет?… Как нет?… – заговорил Паленов. – Что ты, Осташков… Он не хотел обратить внимания на твою просьбу, он тебя прогнал от себя с криком и угрозами, он чуть не прибил тебя… Ты сам пишешь это в просьбе… Как же не обидел?…

– Точно так… уж очень мне это обидно… – поспешил подтвердить Осташков.

– Il est sot…[20] – заметил губернатор, обращаясь к Паленову.

– Non… Mais en voyant votre excellence il tremble…[21] – отвечал Паленов.

– A ты, братец, не бойся… Говори со мной откровенно, – сказал генерал милостиво и мягким голосом. – Я поставлен защищать обиженных и наказывать только виновных, следовательно, тебе нечего меня бояться… Ты бывал у Рыбинского в доме?

– Бывал-с…

– Весело он живет?

– Весело-с…

– Что же у него, музыканты есть, песенники?

– Есть-с…

– И песенницы?

– Точно так-с…

– И живут тут у него в доме?

– Точно так-с…

– Что же эти песенницы все из его горничных?

– Точно, что из горничных. А то цыганки…