Мы спрятали свои щепотки табаку в подкладки шапок.

Дядя Авак прикурил от разгоревшегося трута.

Из кузницы доносились вздохи мехов. Там шла работа. В открытую дверь я видел рыжий затылок Айказа. Он то и дело вспыхивал в отсвете горна. Айказ теперь подручный в кузнице. После исчезновения отца он поначалу принялся делать сита, а потом бросил это дело. Кому нужно сито, если нет хлеба? Вот он и переметнулся к Кара Герасиму.

Все мы работаем. Никто без дела не сидит. Но Айказ… Я вижу, как он, подражая Кара Герасиму, высоко заносит над головой молот и, как Кара Герасим, после каждого удара по железу громко цокает языком. Бог ты мой, Айказ и гвозди держит в зубах, как Кара Герасим, когда принимается прибивать подкову!

В Нгере каждый сосунок на виду, не то что Айказ, удостоившийся такой высокой чести. Подумать только, Айказ, мой побратим Айказ — кузнец.

В этот день в кузне перебывала вся наша орава, чтобы поглядеть на кузнеца Айказа.

*

Я проснулся среди ночи.

С улицы доносились пьяные песни, раздавались выстрелы, а в промежутках собака Аки-ами выла на луну смертным воем.

В доме темно, но слышу приглушенный разговор. Прислушиваюсь. Боюк-киши!

Меня берет оторопь. После того как пришли дашнаки и к нам вселился Карабед, наш кирва вовсе перестал наведываться. С дедом они, правда, встречались. Об этом я догадывался. Мои подозрения подтвердились, когда однажды после отлучки дед вернулся с большим пухлым мешком под мышкой. В мешке лежало немного коркота, сушенины, сухой фасоли и несколько пригоршней пшеничной муки. Из этих припасов мать целую неделю варила супы, даже испекла лепешек.

Говорят, нет худа без добра. Не выдержав голодного рациона, наш постоялец переметнулся к другим. К нам заглядывал только что-нибудь перекусить.

Эти посещения повторялись на дню не раз и не два. Но все же так было лучше. Хоть ночью мы избавлялись от чужого глаза.

Вот и Боюк-киши рискнул навестить нас. Разве при Карабеде он посмел бы!

Тревога все же не покидала меня. А вдруг дознаются, что Боюк-киши у нас? Что будет с ним, с нами? Его дом, наверно, сожгут, как сожгли дом Новруза-ами, а самого убьют. И нам не поздоровится. Ведь, проведав об отце, Карабед кричал и топал ногами, бунтовщиком его называл.

— Да, уста Оан, — доносится в тишине знакомый бас, — метили в солнце — угодили в грязь. Слышал, что в Баку делается? Запродались господа мусаватисты и англичанам и туркам. Закрома страны чужеземцам открыли.

— Что о них говорить, нашим дашнакам родные братья! — отозвался дед.

— На днях Муса Караев ездил в Евлах, — продолжал Боюк-киши. — Голодает семья. Коровы давно нет, продал, а от Абдуллы-бека все не откупится. Целый день человек провел на железнодорожной станции и горстки муки не достал. А через станцию прошло в тот же день сорок вагонов пшеницы. В Турцию.