Боюк-киши прервал рассказ — должно быть, дед вышел посмотреть, не подслушивает ли кто-нибудь. Через минуту шепот раздался снова:
— «Закият» и «ушура» — слышал когда-нибудь такие слова, уста Оан? Не приходилось? Я вот азербайджанец, и тоже первый раз слышу. А пожаловали они, эти словечки, из самой Турции. Это, видишь ли, военные налоги для содержания турецких войск в нашей стране. Попросту говоря, для усмирения нас с тобой.
— И придумали же, чтобы мы кормили своих душегубов! — вставил дед.
Снова скрипнула дверь. Должно быть, дед обозревал окрестности.
— Ходят эти кочи [65] с абдулла-бековским щенком и собирают по дворам налог. Пришли они к Мусе Караеву. А как на грех, он только вернулся из Евлаха с пустым мешком. Кочи — к нему: плати, мол, эти самые «закият» и «ушуру». Муса возьми да и выскажи им все. Чуть насмерть не избили беднягу. Потом обложили дом сеном, как ваши папахоносцы дом Новруза-ами, и сожгли. Но Муса успел бежать. Вместе с сыном и всей семьей. Теперь, говорят, у Шаэна, к партизанам пристал.
Последние слова Боюк-киши произнес совсем тихо.
— Да, уста Оан, это правильный путь, — заключил он после минутной паузы так же тихо. — В такое время в тени не прожить.
— Путь верный, — в раздумье произнес дед. — Большие люди благословили его.
«Али, мой друг Али — партизан!» — думал я свое, слушая разговор взрослых.
Вспомнился мне тот час, когда Али из рогатки целился в затылок Селиму, сыну Абдуллы-бека, его сузившийся злой глаз, устремленный в развилку рогатины.
Дед и Боюк-киши продолжали шептаться. Они никак не наговорятся — давно не виделись.
— Одного только боюсь, кирва: как бы эти папахоносцы и кочи, спевшись, не отдали нас на растерзание туркам, — отвлекает меня от моих мыслей дедов голос. — Зарок, что ли, дали янычары всех армян перебить? Не мне говорить, не тебе слушать, что они творят.
— Не споются, уста, — утешал Боюк-киши. — Да и защита есть — Шаэн и Гатыр-Мамед.
— Гатыр-Мамед? Это кто? — спросил дед.
— Наш азербайджанский Шаэн. Немало достается от него мусаватистам и их покровителям!
На улице раздался цокот копыт. В доме все замерло.
Конный патруль объезжал село.
— Надо уходить, — сказал дед, когда стук копыт замер вдали. — Не ровен час, накроют дома — беды не миновать.
Дверь легонько скрипнула. Две тени одна за другой скрылись за ней. Дед не сразу вернулся. Должно быть, по обыкновению, пошел проводить Боюк-киши.