По улице, возле нашего дома, покачиваясь и грозя кому-то, шел пьяный офицер. Когда его ругань заглохла вдали, все время молчавший Аво хитро сказал:

— Эх вы, ротозеи, куда смотрели? А ведь канатоходцы-то были переодетые партизаны…

*

По-прежнему я часто заставал вечерами мать со вспухшими, красными глазами. Проклятый трефовый валет! Когда Мариам-баджи гадала на картах, он всегда, как цепной пес, стоял на дороге отца.

Однажды я застал мать и Мариам-баджи за гаданьем на воде из семи источников.

Мать неотрывно смотрела в миску с мутной жидкостью. Мариам-баджи, склонившись над миской, шептала заклинания. Воздев глаза к небу, она достала из миски комок ниток; истово перекрестившись, схватила два конца и потянула в стороны. Нитка поддалась, вытянулась в струнку, не запутавшись нигде. Глаза матери засветились надеждой, но она боялась сглаза и потому два раза украдкой плюнула в миску. Мариам-баджи тоже плюнула в миску. Потом она снова бросила нитяной комок в воду и опять стала шептать заклинания. Нитка легко распуталась.

Мариам-баджи вошла в раж:

— Готовь магарыч, соседка!

Вот она в третий раз вынула из воды комок. Мать, затаив дыхание, смотрела на ее крючковатые, костлявые пальцы. Мариам-баджи отводит руки в стороны, но они задерживаются. Нитка, запутавшись в узлы, больше не растянулась. Лицо матери побледнело.

Вошел дед. Он испытующе взглянул на мать, потом на Мариам-баджи.

— С чем пожаловала, тикин Мариам? — мрачно спросил дед.

— За пригоршней соли зашла, уста Оан, — ответила Мариам-баджи, поднимая на деда невинные глаза.

— В разговорах время проводишь, — заметил мрачно дед, не глядя на Мариам-баджи. — А дочку в батрачках держишь!

— Чужой сучок всегда бревном кажется, — на колкость ответила колкостью Мариам-баджи. — Весь Нгер услаждает своими оровелами твой отпрыск. Почему-то это никому не колет глаза.

Когда она ушла, дед пристально посмотрел на мать.

Мать, казалось, состарилась еще на десять лет. Она стояла, вперив глаза в миску с зеленой мутью из семи источников. В глазах ее застыли слезы.

— Чтоб ноги этой балаболки тут больше не было! — выругался дед, когда дверь захлопнулась за Мариам-баджи. — Ходит, кровь портит людям!

У очага мать месит тесто. В некоторых домах на дворе еще курится тонир, а у нас хлеб давно пекут дома. Мать говорит: нельзя такую дрянь, какую печем мы, выставлять напоказ людям. А хлеб у нас действительно неважный. Конечно, если спросить деда, он приведет тысячи примеров, которые заставят замолчать непонятливого. Он скажет, что даже из люснивега, самой лучшей глины, не вылепишь кувшина, если нет в ней горсточки аваза [67].