*

Очнувшись, я долго не мог понять, где я и что со мной случилось.

Надо мной склонились встревоженные лица, и я, как ни силился, не мог узнать их.

— Как думаешь, Тавад, — услышал я приглушенный голос матери, — выживет он?

— Я не цирюльник, — отозвался Тавад, — надо позвать Седрака.

Послышались глухие всхлипывания матери и громкие причитания тетушки, жены Тавада.

Я не любил Тавада и его жену. Они жили богато, к нам приходили редко, только когда у нас случалось какое-нибудь несчастье.

— Весь твой род, Оан, погиб от тщеславия. Где твои сыновья? Что загубило их? Тщеславие… Все они в тебя. И на войне погибли, наверно, потому, что вперед норовили. Что ты хочешь сделать с моим отчим домом? Чтобы очаг в нем остыл, чтобы к нему заросла трава? Что?

Это тетушка кричала на деда.

Деда я не слышал, но чувствовал его осторожные прикосновения. Вот он, всхлипывая, поправляет подушку. Вот, тихо наклонившись надо мной, подносит к губам стекло, должно быть зеркало. Так, я видел, делают с покойниками…

Потом скрип дверей, и легкие, торопливые шаги. Это пришел Седрак. Я чувствую на себе холодное прикосновение его пальцев. Напрягаю слух.

— Перелом руки. Вывихи в плече и локте… До свадьбы заживет…

И по тому, как он умолк, не сказав ни единой шутки, я понял, что дела мои плохи.

Голова горела, я чувствовал, как голоса в комнате затухали, удаляясь от меня…

Прошло, должно быть, немало времени, прежде чем я понял, что уже много дней лежу в постели со сломанной рукой, замотанной в лубки.

Однажды вечером, еще слабый, обложенный подушками, я сидел за ужином вместе со всеми. Неожиданно в дверях показался Баграт. Увидев меня за едой, он всплеснул руками:

— Выжил!.. Ну и порода!

Ему отвели место на мутаках, возле деда. Из разговоров я узнал, что Баграт каждый вечер заходил справляться о моем здоровье.

В этот вечер он долго сидел у нас.

— Вздорные мы с тобой люди, Оан, — все сокрушался он, — ведь мальчишку чуть не сгубили, а?