— Открой, сноха. Чего нам бояться? Может, они еще обронят нам чего-нибудь?

Дверь распахнулась. В избу ввалилось несколько папахоносцев.

— Так это же уста Оан, наш нищий гордец. Чем у такого разживешься? — говорит один из них разочарованно и поворачивает обратно. Остальные уходят за ним.

Дед усмехается им вслед:

— Ничего так и не обронили? Жаль…

Наконец-то я могу выбросить моток ниток из-под мышки! Кость срослась! Я теперь двигаю пальцами и всей рукой. Но боль все еще не покинула меня. Малейшее движение — и тысячи иголок впиваются в руку.

В школу я не хожу. В гончарную тоже. Мать боится, что я как-нибудь поврежу руку. Поэтому она не дает мне ничего делать.

Но на месте мне не сидится. Улучив момент, я убегаю из дому.

Знакомая улица выводит меня на тропинку гончаров. Звон и стук молотков стоит над тропинкой. Я не могу удержаться, чтобы не заглянуть в мастерские.

Лудильщик Наби встречает меня как родного сына. Он знал о моем падении с лошади и от души жалел деда. Завидев меня, он даже на минуту перестал лудить кастрюлю.

Уста Савад, игрушечных дел мастер, на радостях сует мне в руку свисток.

Всюду меня встречают радушно, привечают, жалеют деда, мать, отца. Вспоминают бога, оставившего меня в живых. Это все те же люди, которых дед в глаза поднимал на смех, но любит от души. Те, что давали жизнь тропинке гончаров.

На обратном пути я догнал Вачека, возвращающегося с участка. Безумец, он со своим отцом и сейчас находил там что делать.

Я поравнялся с ним и зашагал рядом. Мы не сказали друг другу на этот раз ни одной дерзости. Мы вообще не проронили ни слова, но друг друга поняли без слов: оба мы шли под одной тучей.

*

День был испорчен с самого утра. Чуть свет прибежал Васак. Я к чему-то придрался и обругал его. Он ушел, хлопнув дверью, сказав, что ноги его в этом доме больше не будет. Потом мы повздорили с Аво.

После того как я сломал руку, Аво был ко мне очень внимателен: не грубил, как раньше, и исполнял все мои поручения, как подобает это делать младшему брату.

Мать радовалась, глядя, с какой трогательной заботой Аво ухаживает за мной. Но мне это не вскружило голову. Я знал, что брат просто жалеет меня, что при первой же возможности, стоит только мне стать на ноги, он по-прежнему будет пользоваться случаем, чтобы подложить мне свинью.

И в самом деле, разве не он содрогался от приступа смеха, когда к нам впервые после моего падения с лошади пришла Асмик, и я при этом краснел и бледнел и все говорил невпопад?

По мере того как я поправлялся, Аво все больше наглел.