Каждый день на Зеленой балке близ села дашнакский офицер учил своих солдат разным военным премудростям. Солдаты — это люди Тигран-бека, одетые в черные папахи. Впрочем, черные папахи носили офицеры, а солдаты — кто во что горазд. Они же не настоящие солдаты, а такие же крестьяне, как нгерцы, только мобилизованные Тигран-беком, главным дашнаком. Тигран-бек был небольшого роста, весь перекрещенный патронташами, в папахе, надвинутой на глаза. Этих людей в черных папахах еще называли папахоносцами. Так их перекрестили в Нгере.

Зеленая балка, где происходило учение, — клочок ничейной, бросовой земли, тут же за селом, местами голой, без единой травинки, местами покрытой неровной клочковатой растительностью, где рядом с вереском и разросшимися кустами бузины рос могучий конский щавель.

Прежде, когда еще дашнаков в селе не было, деревенские мальчишки играли здесь в войну. В этих зарослях, как в густом лесу, скрывалась перед неожиданной атакой грозная кавалькада Аво. А вот там, чуть подальше, где растут вереск и конский щавель, владычествовал другой атаман.

С приходом дашнаков Зеленая балка опустела. Были изгнаны оттуда и славные и бесславные атаманы.

Я не уставал смотреть, как высокий, одетый в черкеску офицер обучал Карабеда строевому шагу.

— Солдат Каракозян, ко мне!

Карабед, стоявший в строю, вдруг срывался и почти бегом мчался к офицеру. Не доходя до него трех шагов, он должен был, как это делали другие, топнуть левой ногой, приставить к ней правую и с каким-то изломом опустить руки по швам. У Карабеда все выходило наоборот: он топал правой ногой, приставлял левую, а руку забывал снимать с козырька.

— Отставить! — кричал офицер и, подбежав, с размаху ударял его по толстой щеке. — Что же ты, темнота, правую ногу от левой не отличишь? Шкуру с тебя спущу, а ходить научу. Повторить!

Карабед трусцой бежал к строю, снова по окрику офицера срывался, бежал к нему, снова топал не той ногой, какой следует, и незамедлительно получал новую затрещину.

Дашнакские солдаты, разбившись на группы, шли друг на друга, стена стеной. В воздухе сверкали клинки, сталь штыков слепила глаза, а бешеная ружейная пальба рвала уши. Иногда на площадку выкатывали чудовища на колесах, которые называли ручными и станковыми пулеметами, а то и пушку, лающую с воем. Мы тряслись от страха, когда санитары на носилках выносили раненых. В первое время не знали, что все это понарошку.

Однажды после одного такого «боя», за которым вместе с нами наблюдал и Аво, произошел такой разговор.

— Дядя, а вы не по правилу воюете! — смело сказал Аво, подойдя к солдату, который, вытирая обильный пот со лба, присел отдохнуть.