— Так вы уста Оану внуками приходитесь? — вскричал радостно Петрос. — Что же раньше не сказали? Да знаете ли вы, кто он мне? Бывало, как ступит его нога на нашу землю, так обязательно ко мне. Вернетесь домой, спросите, у кого он ночевал, когда приходил в Автарзиоц кувшины продавать… Слышишь, жена, кто у тебя в гостях?

Мы отогрелись у яркого очага, поужинали чем бог послал и впервые за пять дней своего бродяжничества крепко заснули в постели.

Проснулись мы поздно.

Старик у очага чистил ружье:

— А, беглецы, проснулись!

Мы только теперь разглядели его. Это был маленький, сухонький старик, одетый в старый, заплатанный архалук.

— А я вас давно дожидаюсь, — сказал он, кладя в ягдташ куски свинца, порох, тряпки для пыжей. — Уток пострелять ведь не откажетесь?

Мы мигом оделись, наскоро похлебали какого-то варева и выбежали во двор.

Старик закинул за плечи дробовик, что-то крикнул жене, возившейся во дворе, и вышел за ворота. Взяв тяжелый кожаный ягдташ, сумку с патронами, мы двинулись за ним.

Лес начинался тут же, за деревней. Он тянулся по склону гор, наступал на урочища и пашни. По словам Петроса, летом здесь кишмя кишит разная благородная дичь.

Была середина марта. Весна в этом году запоздала — деревья были голы. Только изредка где-нибудь в зарослях мелькнет ветка с набухшими кровавыми почками — и снова лес голый, мертвый. Разве только где-нибудь каркнет ворона, и ее крик прокатится в горах одиноким, гулким эхом.

В лесу, кроме сорок и ворон, не было никакой дичи. Нет, вру. Были еще скворцы, эти первые перелетные птицы, веселые, общительные вестники весны. Но какая дичь — скворец? Если воробей когда-нибудь станет предметом воздыхания охотников, считай, что и скворец будет им. Одна порода. Вот он сидит на голой ветке и степенно чистит клювом перышки. Не птица, а розовый комочек. Если к этому прибавить, что скворцы не знают одиночества, на ветку они садятся не иначе как скопом, а выбрав дерево, осыпают его сверху донизу, то сходство с воробьем будет полное.

Петрос без промаха снимал с веток черных ворон, мясо которых считалось съедобным. Тяжелые, костлявые, они падали плашмя, из уронив ни единой капли крови.

Мы подбирали их, продираясь в самую гущу терновников, куда не могла пролезть даже собака…

— Это разве дичь? — говорил Петрос, небрежно прицепляя убитую птицу к широкому поясу. — Каждой из них не меньше пятисот годков. Они еще наших прадедов видели.

Выбрав удобный момент, я спросил:

— Дедушка, ты не знаешь, где Шаэн?

Нельзя же позволить, чтобы охотник Петрос в самом деле думал о нас как о каких-то побирушках. Старик удивленно посмотрел на меня: