Но прежде всего о деде. Вы помните, где мы его оставили?

Старик и вправду, разбушевавшись, чуть не навлек на наш дом божью кару.

Мы ведь знаем деда. Станет он ругать аллаха, если тот не за тридевять земель от порога! И все-таки что случилось с дедом после того, как мы убежали из дому? Ничего особенного. На другой день как ни в чем не бывало он пошел в гончарную: надо было работать за троих. Затем бог послал ему бахкала, который закупил большую партию кувшинов…

Случай, когда дед, напившись, бросал бунтарские призывы, был последний взрыв, крик души, после чего наступила пора полного душевного равновесия, нарушить которое уже не могли никакие невзгоды.

Не подумайте, что в этом сколько-нибудь он обязан бродячему бахкалу, щедро заплатившему за кувшины!

Карас у нас и сейчас пуст. Вот он стоит в углу, дунь в него — он загремит.

Говорят, к плохому человек привыкает, и тогда оно, то плохое, бывает не в тягость. Но это люди выдумали для самоуспокоения. Кто будет утверждать, что к зубной боли можно притерпеться?

Но кто это прохаживается по улице в заломленной на затылок папахе, с маузером в руке? Вот он поравнялся с окном. Я теперь вижу его отлично. Любуйтесь и вы, кому не жалко глаз. Ну, конечно, он, наш Карабед. Приструнили-таки — левую от правой ноги стал отличать. А как он одет, полюбуйтесь! Пружиня на носках, старается вставать на выступы камней, чтобы не запачкать начищенных до зеркального блеска сапог. Сапоги-то чистые, любезный, а вот душа! Ох, как там, должно быть, темно и грязно, если заглянуть туда! Неужто и его ты примешь, весна?

Кто еще у нас там остался? Ах да, Вартазар…

Рядом с моей постелью упал солнечный зайчик — вестник Васака. Оно и поныне здравствует, наше памятное зеркальце.

В ертик просунулась лохматая голова:

— Жив, грамотей?

Я погрозил Васаку кулаком:

— Где пропадал, чертов кандырбаз?

— Сидел тут и ждал тебя, пока мать не ушла на родник.

Мать и вправду ушла. И слава богу. Я выбежал из дому навстречу верному другу.

*

Ах ты господи, до чего хороша жизнь! Я иду по полю. Голые пятки мокнут от росы. Кто жил в деревне, поймет меня, кто нет — и толковать нечего, все равно побоится насморка.

Новые трехи, сделанные из воловьей кожи, висят на завязках через плечо. Они катаются на мне, вместо того чтобы служить мне.

Ай-ай! Я задумался и чуть не придушил маленький желтый лютик! Может, и недели не пройдет, как все это поле, где мы сейчас идем, покроется ковром ярких цветов. С ребяческой жестокостью тут будут душить друг друга всевозможные примулы и анемоны. Сановитые колокольчики и альпийские лилии будут властно распускать свое яркое оперение. И, словно принимая дерзкий вызов, в зарослях боярышника и белой кашки синим пламенем загорится несравненная наша фиалка.