— Возьмите, люди добрые, да благодарите бога, чтобы он ниспослал нам удачи.

Таков обычай.

Мы, обжигаясь, отламывали по куску и убегали вымаливать у бога удачи.

Потом пошли другие дни. Как ни ждали заветного дымка, нигде его не было. Казалось, люди перестали печь хлеб, перестали есть.

Любителей показываться на глаза появилось так много, что хозяйки уже не решались топить тонир, обходились чугунками и жаровнями, скрытыми в глубине дворов.

Голод давал себя чувствовать особенно ночью.

Едва только я закрывал глаза, как какой-нибудь благодетель наваливал мне в подол дымящиеся куски жареного мяса, белого тонирного хлеба. Я хватал куски мяса, истекающие жиром, с жадностью поедал их, но странно: чем больше набивал живот, тем больше хотелось есть. Просыпался я с концом одеяла во рту, мокрым от слюны.

Досадуя, я тормошил Аво, — вот я один целого барана съел.

А сколько раз я видел себя в компании друзей в подвалах Затикяна, нашу первую развеселую оргию. Как нам было тогда хорошо!

— Бежим отсюда, Аво, — предложил я однажды.

— Побираться? — послышалось в ответ, и в голосе Аво я почувствовал несломленную гордость.

— Пойдем, Аво! Намажем лица и руки какой-нибудь дрянью, никто нас не узнает. Я знаю, все нищие так делают.

Аво молчал.

— Аво, не упирайся, — настаивал я, — сдохнем, не увидим хорошей жизни. А она будет, Аво. Помнишь, что Шаэн говорил?

— К черту твоего Шаэна! Замолчи! Я хочу спать!

Как-то утром к нам прибежала Мариам-баджи.

— Слыхала, соседка? — крикнула она с порога. — Сын Сако из дома сбежал!

— Айказ? — шепотом спросила мать.

— Он самый. Заодно с ним и Апетов внук, Васак…

Мать тревожно покосилась на нас, трижды перекрестилась.