— Не жалей меня, слышишь! — крикнул однажды Аво. — Обойдемся без нянек! Не тронь глину!

И, всем телом рухнув наземь, он зарыдал. Лучше бы он стукнул лопатой меня по голове, чем говорил такие слова! Ох, как жаль мне Аво!

*

Ночь. Все спят. При мигающем свете коптилки я дочитываю Пушкина. Я читаю, а перед моими глазами отец в солдатской шинели, пахнущей порохом и крепким окопным табаком.

Мать зашевелилась в постели. Она всегда спит чутко, просыпаясь от самого легкого шороха в комнате.

Я поднялся и, чтобы никого не разбудить, тенью прокрался к ее постели.

— Мама, ты спишь?

— Нет, сынок.

Она всхлипнула.

— Не мучай себя, мама. Ведь отец жив, он вернется к нам…

Тишина легла между нами, и в ней, как в пустой бочке, гремел могучий храп деда. Храп был с присвистом, и я различил бы его среди сотни других.

— Мама… — снова начал я.

— Что тебе, сынок?

— Я хочу попросить у тебя прощения…

— За что же?

— За папу. Я плохо думал о нем, когда он тебя бил…

— Ты был тогда прав, — горячо зашептала мать, — но то была полуправда, сынок. Правда лежит глубже, ты мог ее не видеть.

Снова тишина. Теперь храпел Аво.

— А помнишь, Арсен, когда отца твоего увели, ты не давал закрывать двери? Ты все кричал: «Не закрывайте, папа вернется!»

— Помню, мама.