— В толк не возьму, с чего такая щедрость? Что у них на уме?

*

С самого утра по селу бегают люди, всюду наводят порядок: убирают навоз, подметают улицы, поливают, скоблят, чистят. Хорен в своей черной шапке и башлыке, откинутом на спину, носится по улицам, покрикивая на женщин, занятых уборкой.

— Эй ты, пошевеливайся! Куда смотришь, скотина? Прибери тут! — раздавался его окрик то в одном, то в другом конце села.

Моя мать тоже работала на уборке.

— Видать, высоких гостей ждут, — сказал дед, хмурясь.

Не успел я снять с круга первый кувшин, как в гончарную прибежал Сурен.

— Едут! — крикнул он.

Я выбежал наружу.

— Кто едет? Что ты будоражишь народ, Сурен?

— Американцы. Из офиса уже выехали.

Офис стоял за три села от нас, там, где раньше был царский присутственный дом. После царя его заняли люди Керенского. Ушли люди Керенского, пришли дашнаки. Теперь в нем американцы. Дашнаки уступили им.

— Только выехали из офиса, а ты уже знаешь? — хотел я поймать Сурена на слове.

— А ты не веришь? Давай пари!

— Я свидетель.

На скрещенные наши руки опускается ребро темной ладони.

Вачек! И когда только он появился возле нас?

Из мастерских и гончарных, ошарашенные криком Сурена, выбегают наши сверстники. Узнав, в чем дело, они присоединяются к нам.

Вот и дорога, по которой приезжают гимназисты, заполняя окрестности звоном колокольчиков.

Мы смотрим вдаль: одни — приставив к брови ладони, как делают взрослые, защищаясь от солнца, другие — в бумажные бинокли, которые старательно смастерили тут же в ожидании необычных гостей.