Я рассердился:

— Ксак, ты дурак.

— От дурака слышу.

Так закончился этот наш неудавшийся разговор. Но не дальше как через день-другой я узнал, что Васак не меньше меня озадачен бессмысленностью своей работы и под разными благовидными предлогами старается улизнуть из гончарной. Это не на шутку встревожило стариков. Страх за нашу судьбу сделал их снова неразлучными. Не проходило дня, чтобы они не заходили друг к другу, не справлялись о здоровье, не говорили о тысячах мелочей, ни на минуту не спуская с нас настороженных глаз. А мы, по правде говоря, сами не понимали, что с нами происходит. Разочарование? Грусть? Сожаление о лете, мелькнувшем как сон, или лавры гимназистов, блеснувших новым спектаклем, не давали нам покоя?

За чаем я ловил на себе немой взгляд деда, видел печальное лицо матери. Мне жаль их: и деда, и мать. Очень жаль. Я решил больше не прогуливать рабочих дней. Вот встану завтра рано-рано, возьму платок с завернутой в него едой, как бывало раньше, и пойду с дедом. Но приходит завтра, и на меня находит такой сон, что и пушкой не разбудишь. Просыпаюсь, а деда уже нет. Аво тоже. Не беда. Сейчас я оденусь и пойду. Может быть, догоню их по дороге. Еще не поздно.

Выхожу за ворота с твердым намерением идти в гончарную. Делаю даже несколько шагов по тропинке гончаров. Но мои ноги сами собой поворачивают к заброшенному домику за школой, где под дырявой крышей мои сверстники репетируют новую пьесу.

*

Упорство Аво, с каким он работал, добиваясь признания, меня смешило. Я смотрел на него и вспоминал те дни, когда я, так же как он, выбивался из сил, лишь бы быть замеченным дедом.

«Чего ты хочешь, мальчишка? — хотелось крикнуть ему. — Признания? Ты думаешь, глупый, гончарный круг — тот предел, за которым начинается полное благоденствие? Но вот стою я перед тобой, несмышленыш, — что прибавилось в нашем доме от того, что я из подручного превратился в мастера?»

Аво ни с чем не хотел считаться. Он работал самозабвенно, не покладая рук, с явным намерением перещеголять меня. Ах ты, коротышка, вон куда ты метишь! Хорошо же! Дух соперничества овладевает мною на некоторое время, но, видит бог, чем больше я делал над собою усилий, тем меньше оставалось у меня желания работать.

Дед, от которого ничего не скроешь, заметил перемену. Я уже не мог уйти от его острых, настороженных глаз. За чаем, в гончарной, даже когда я не видел их, они молча укоряли меня. Но зато как светлело, какой широкой, лучистой улыбкой озарялось это лицо при виде стараний Аво! Легкий на переходы от одного настроения к другому, дед однажды воскликнул: