Бедный Аво! На твоей голове он колет орех. Что ты смотришь, разинув рот? Неужели не поймешь, кому это он поет? Пей, Аво, пей себе спокойно чай! Дед тобой очень доволен. Признаться, и мне не по себе от всей этой головомойки. Разве я какой-нибудь толстокожий и не понимаю, как все это нехорошо. Прав дед. Он всегда прав. Но чего же, чего мне еще ждать от гончарного круга? Лбом ведь стену не прошибешь. Впрочем, надо посоветоваться с матерью. И как это я до сих пор не догадался? Ее-то слову можно верить. Она потому и ворчит на деда, что тот всегда розовые мечты выдает за действительность. Это одно. Затем другое: мать не очень высокого мнения о гончарном ремесле. Правда, она никогда не высказывалась об этом прямо. Но ведь полное слово только ослу говорят.

С некоторых пор меня стала мучить бессонница. Потому ли, что я поздно ложился, или потому, что мысли о себе, о своем положении в семье впервые тревожили меня, но вечерами я долго не мог заснуть.

Вот и сейчас — я лежу с открытыми глазами и думаю, чем заняться, чтобы не быть в тягость деду и матери. Не идти же в батраки к Вартазару! Мать сидит неподалеку и вяжет.

Я тихо окликаю:

— Мама!

Она поворачивает ко мне лицо:

— Что, сынок?

— Ты знаешь, мама, что я бросил гончарную?

— Знаю, Арсен.

— А знаешь, почему я бросил?

— Догадываюсь, можешь не говорить.

— Вот… — вздохнул я с облегчением. — Скажи, мама, что мне оставалось делать?

Мать отложила чулок. Горькая улыбка искривила ее тронутое морщинами лицо.

— Ты хочешь знать мнение матери, желает ли она видеть своего сына порядочным человеком или бездельником?

В горле у меня запершило. Спицы снова задвигались в руках матери. Она внимательно смотрела на них, будто не видела моего волнения. Когда дрожь а голосе унялась, я сказал:

— Но я не вижу смысла, мама, делать вещи, которые никому не нужны.

— Не нужны? — удивилась мать, снова подняв лицо от вязания. — Это глиняные изделия никому не нужны?

— Да, мама. Разве ты не знаешь, что их давно никто не берет?

— Бог с ними, пускай не берут. Что жемчугу от того, что курица, подбирая рядом зерна, не замечает его?

Я молча уставился на мать. Нет, я ничего не понимаю в людях. Мать заговорила словами деда. Как она может говорить так, если я, оглохнуть мне на месте, сам слышал ее насмешки над дедом? Этих взрослых никогда не поймешь.