— И она бросала с тройки бублики?

— Бросала.

— И снимали вас?

— Снимали.

— Какие были сладкие бублики! — сказал Сурен, облизнувшись.

— А когда снимали, у тебя был такой разорванный ворот? — спросил Муртуза.

— Ну, был.

— И пальцы торчали из трехов?

— Ну, торчали!

— Эх, голова! — заключил хмуро Муртуза. — Сняли нищего. А потом будут в Америке показывать, какие мы тут голодушники и оборванцы.

— И как бросаемся на бублики! — добавил Васак, стрельнув взглядом в сторону Сурена.

Они теперь неразлучные друзья, всегда вместе. Воцарилось неловкое молчание.

— А папахоносцы много у вас угнали скота? — спросил я Ахмеда, чтобы переменить разговор.

— Много, — был ответ.

— Почему же вы не пасете коров на той стороне? Там они вас не достанут, — вмешался в разговор Арам.

— Папахоносцы не достанут, кочи достанут. А корове не все ли равно, под чьим ножом умирать? — горько усмехнулся Ахмед.

К вечеру, когда мы возвращались из гончарной, лихая тройка летела нам навстречу. Впереди нее неслись верховые во главе с Хореном. Снова полетели на обочину дороги конфеты, печенье, пряники, посыпанные сахарным порошком, даже леденцы, которых мы никогда не ели. Американцы, пировавшие у Вартазара, изощрялись в щедрости. Лакомства дождем сыпались нам под ноги.

Как трудно было удержаться от соблазна! Но мы видели устремленные на нас стекла фотоаппаратов, и ни один из нас не нагнулся.

Я увидел, как наливается кровью лицо Хорена. Ярость, видно, душила его, но он сказал очень вежливо:

— Угощайтесь, ребята, не стесняйтесь.