Шли дни. Однажды в пещеру, запыхавшись от бега, ворвался Сержик.

— Пляши! — крикнул он мне.

Я остановил гончарный круг. Замерла лопата в руке Аво. Даже дед, задержав колесо, из-под очков смотрел на необычно возбужденного вестника.

— Пляши, говорю! — снова крикнул Сержик, кружась, точно вихрь.

Аво схватил его за шиворот:

— В морду дам, если не скажешь!

— В морду не дашь, и я не скажу, пока не запляшете.

Подняв руки, мы неуклюже затоптались на месте.

— Красная Армия в Баку! — объявил Сержик.

Дед подошел к нему, поцеловал и сказал:

— Спасибо, мальчик!

Сержик помчался к другим гончарам.

Мы стояли молча, взволнованные и потрясенные до глубины души.

Дед обнял нас за плечи.

— Дети мои, — сказал он, и голос его дрогнул, — дети мои, я не строил вам дом под кровельным железом, я не нажил вам богатство, но я сохранил вам душу. Душа цела. За нее я ручаюсь.

Около нас, словно из-под земли, вырос Хосров.

— Уста Оан, — сказал старый гончар, взволнованный не меньше деда, — ты так радуешься, будто Баку на Качал-хуте.

— Ближе! — отозвался дед. — Он гораздо ближе, чем мы с тобой думаем.

Настала тишина. Где-то в пустом карасе звенела заблудившаяся муха. Дед сказал:

— Когда ударит молния, долго ли ждать грома?