— Вот в том-то и штука, что благородной крови, — снова заговорил дед. — Иных и не берут. Знаменитых наших скакунов карабахских кровей подавай им! — Помолчав немного, он продолжал: — Уж такая порода у этих американов и англичан. Придут, будто в гости, насулят с три короба, а взамен забирают что получше: у одних нефть, у других хлеб, у третьих золото. А у нас коней — наше золото.

На душе было неспокойно. Дашнаки все больше наглели. Накануне избили даже деда.

Теперь взрослому человеку уйти из Нгера не так просто. Переступил за черту села — доложи Самсону, за каким делом и куда. Самсон — тертый калач, его не обманешь. Везешь, скажем, в Аскеран горшки — покажи, что привез взамен. Не даром же отдал.

Другое дело мы. Все ребята рыщут по горам. Тем и живет Нгер. Дашнаки злятся, но ничего не поделаешь — голод.

Мы взобрались по отвесному склону, покрытому ореховым подлеском. Места эти нам знакомы. Это здесь мы встретились с дядей Седраком. Давно мы не заглядывали сюда, так велел Седрак. Но сегодня… Соблазн был так велик, что мы забыли о своем обещании.

Красногрудый зяблик — может быть, тот, который каждый год по весне встречает нас грустной трелью, — прыгал с ветки на ветку, безумолчно щебетал, словно стараясь поведать нам о своем птичьем горе. Из-под ног сорвались камешки и с шумом покатились вниз, приглушив на миг песню зяблика.

Сбор плодов захватил нас, и мы не заметили, как очутились в том самом темном, дремучем уголке леса, где охотник Салах убил барса. Но об этом ни звука! Заикнись кто-нибудь из нас… Впрочем, когда человек по горло занят, его не берет страх.

В густых зарослях вдруг что-то зашевелилось. Не будем говорить сейчас, как мы испугались!

Притаившийся в кустах человек вышел на прогалину.

— Где еще встретишь таких пострелов, как не в орешнике, — засмеялся он, обнажив белые зубы.

Только теперь мы узнали дядю Седрака. Карманы его были полны мелких орехов. И он щелкал их, как семечки. Был он все такой же коренастый, нескладный. Старенькая, изношенная крестьянская одежда стесняла его движения.

Он поманил нас, увлек за куст и только тогда, оглядывая с ног до головы, спросил:

— Как живете, ребята?

Мы присели на камень. Грустная песня зяблика долетала до нас.

— Плохо, — печально сказал Васак. — Даже мой дед загулял.

— Осенняя муха больнее жалит, — отозвался дядя Седрак. — Недолго осталось им царствовать.

— Недолго! — мрачно буркнул Васак. — Все так говорят, а дашнаки все больше распускают руки.

Васак чуть не плакал.

Дядя Седрак внимательно смотрел то на меня, то на Васака.

— Вижу, ребята, вы совсем раскисли.