Дед уже подружился с Николаем — он сам снаряжал его в дорогу.

— Скажи ему, толмач, — обратился дед ко мне, хотя в избе был и Аво, — что друг моего сына должен быть другом его дома.

Я перевел.

— И еще скажи, что двери моего дома всегда открыты для него.

Я еле успевал переводить.

— И еще скажи, что, если на обратном пути он не зайдет ко мне, я обижусь.

Дед не дает мне вымолвить лишнего слова. Он требует передать гостю еще какие-то пожелания и строго следит, чтобы я не заговорил с ним сам.

А мне так хотелось перекинуться словом с солдатом! Ведь я еще не успел расспросить об отце. Раздались короткие звуки — должно быть, условный сигнал, — и солдат стал торопливо подтягивать широкий пояс…

Мы выбежали вслед за ним. На улице уже выстраивалась колонна красноармейцев.

— Дядя Николай, — схватил за руку солдата Аво, — а где отец? Когда он придет?

Николай грустно посмотрел на Аво, потом на меня. Я замер от предчувствия чего-то недоброго. Но Николай ничего не сказал. Из колонны его окликнули, и он, крепко обняв нас, ушел, поддерживая рукой саблю.

Мы побежали за солдатами до края села. Пыль клубилась за ними на дороге. Островерхие шапки еще долго мелькали на пригорке, среди садов, по которому вилась белая полоска дороги.

Вернулись домой молча, боясь проронить слово. Я не смотрел на Аво, Аво не смотрел на меня. Что-то тревожное сковало сердце.

Еще у порога мы замерли. В доме стояла гнетущая тишина. На столе посреди комнаты горели свечи.

Что-то толкнуло меня под сердце.

— Мама, что-нибудь узнала об отце? — спросил я.

— Нет у вас больше отца, сынок… — сказала мать. На глазах ее блестели слезы.

У меня подкосились ноги. Я упал перед матерью и уткнулся лицом в ее колени. Рядом громко рыдал Аво.

— Перестань, сноха, — сказал дед. — Ты же слышала, что говорил Николай. Вытрите слезы, детки мои. Отец плакать не велел.

Голос деда дрогнул, как-то неестественно сорвался.