Аво настаивает, и я, вздохнув, сажусь сменить трехи, сердито закрепляя на ноге концы шерстяного шнура.

Мимо нашего дома, мотая головами, прошли первые запряженные быки. В сумраке раннего утра блеснул ржавый «башмак» на перемычке ярма.

— Хосров двинулся, — бросил дядя Мухан, поглядывая через забор.

— Пора, отец, и нам, — сказал Николай, подмигнув в сторону Мухана, — а то у нашего супряги сердце лопнет от нетерпения.

Но дед продолжает вертеться около быков. Он проверяет то тесемки, то лемех.

— Николай, а что, если ярмо обмотать тряпкой? — вдруг спохватывается дед и бежит в избу.

Наконец мы выходим на улицу. За дальними горами полыхала заря.

— Славный будет день, — сказал дед.

V

День первой борозды — памятный день…

На лужайке, пощипывая траву, стояли пригнанные из Узунлара быки. На перемычках ярем восседали узунларские погонщики. Среди них — Муртуза и Ахмед.

Аво и Сурен, облюбовав себе быков, тоже взгромоздились на перемычки.

Николай посмотрел на погонщиков, с нетерпением ожидавших начала вспашки, и, широко улыбнувшись, повел вместе с Саркисом первую пару быков, из тех, что пригнали узунларцы на поле Сако. Патриарх Аки-ами прошел по пахоте, бросая в землю первую горсть семян…

— Что ж, уста, — к деду подошел Апет, — пора обмыть первую борозду.

Апет прихватил кувшинчик с вином. И дед вышел в поле не с пустым хурджином.

К нашему «столу» потянулись нгерцы с соседних участков. Дядя Саркис и Николай подошли последними.

Дед поднял тост:

— Солнце новой жизни взошло над Карабахом. Его лучи осветили и маленький Нгер. Мы теперь с землей. Но только ли в этом наше счастье? — Дед с минуту помолчал, собираясь с мыслями. — Не в одном достатке счастье, люди. И среди золота можно умереть с голоду. — Голос деда звучал торжественно. — Наше счастье — в Советской власти! Только при Советской власти выпрямился трудовой человек, — заключил он.

Мы с Васаком примостились возле дяди Саркиса.

— Слушайте, глазастые! Правильные слова! — сказал он нам.