Со двора доносятся голоса.

— Как ты думаешь, Вардануш, — говорит дядя Мухан, — удастся нам купить по собственной сохе? Не обижайся, кума, свой тощий телок всегда лучше чужого тучного бычка.

— Соберем урожай — может, и плуг заведем, не то что соху, — отвечает мать.

— Храм еще не построен, а нищий уже выбирает себе место, — усмехнулся дед и повернулся на другой бок.

Едва только Николай с Муханом покинули двор, как поднялся дед, завязал голову цветным платком, окликнул мать:

— Сноха, дай-ка мне чуху. По дороге забегу к нашим, Мухан привык лопатой орудовать, ему без меня не управиться.

Мать молча вынесла чуху, ту, которую дед держал в сундуке и надевал в торжественных случаях. Я продолжал ковырять головешкой золу.

— Чего тут копошишься? Айда на пашню! — крикнул с порога дед.

На пашню! Схватив у матери узелок с едой, я опрометью кинулся на улицу.

Около родника нас догнал священник на лошади.

— Благослови, батюшка! — поклонился ему дед, потемнев лицом: он по-прежнему испытывал перед попом суеверный страх.

— Бог благословит, — сухо бросил священник и потрусил дальше.

— Тьфу ты, дьявол! — выругался дед, когда священник удалился. — А не повернуть ли нам оглобли?

Но мы все же не повернули. Только дед, взяв на дороге камень, плюнул на него и положил на землю плевком вниз. То же самое он заставил проделать и меня.

— На всякий случай… Все-таки поп, — заметил дед.

Когда мы пришли на пашню, Николай с Муханом уже обливались седьмым потом. Молодые, необученные быки рвались из ярма. Соха все время прыгала, делая большие огрехи. Пахари явно не справлялись с быками.

Дед оглядел истерзанное поле, с пятачками непашей и огрехов на нем, сказал:

— Дай-ка я стану за сохой.

Дед взялся за чапыги и бодро зацокал языком:

— Но-о-о, окаянные!..