— А кто, преподобный отец, будет крестить наших детей, освящать браки?

— Мир кормит плуг, — веско сказал тер-айр. — Хочу остаток своей жизни посвятить плугу. Осточертела мне моя зряшная работа.

Дед постепенно стал приходить в себя.

— Тер-айр, уж не по Акопу ли соскучился? Как-никак по части службы он был мастак. Все молитвы знал назубок. Может, вернуть его надобно?

Батюшка замахал руками:

— Господь с тобой, зачем вернуть?! Провались он, этот Акоп, со всеми его молитвами. Пройдоха и плут, вот кто твой Акоп. Крест Христа за две меры ячменя запросто продаст.

Батюшка еще больше зачастил к нам, пил чай, обливаясь потом, разговаривал о том о сем, но в конце беседы непременно закидывал удочку насчет обработки земли в супряге.

Дед, любящий к случаю и не к случаю славословить, добираться до скрытого смысла загадочной судьбы человеческой, с тер-айром был кроток, немногословен, уклончив, даже чуточку побаивался его. У всех на памяти случай на пашне, когда у деда после встречи со священником все валилось из рук. Дед терпеливо сносил весь бессвязный, словесный поток батюшки, но как только тот заикался о супряге, начинал закидывать свои удочки, в голосе его появлялся металл.

— Что ты, тер-айр! Какая у нас будет удача, если под боком святоша?

— Да я уже не святоша, — отрезал тер-айр, — считай, что не святоша. Рясу надо снять — сниму. Бороду постричь — постригу. Хочу служить теперь плугу.

Но однажды дед врезал ему в лоб:

— Что это, тер-айр, вдруг так воспылал нежностью к плугу? Чем тебе не мила твоя исповедальня? Слава богу, прихожане еще не забыли дороги к твоему благочестивому дому.

Тер-айр, выслушав очередную отповедь деда, грустно сказал:

— Лучше, когда человека нет, чем когда он лишний. Зряшная моя работа, Оан. Не греет она сердце.

Дед только развел руками:

— Аферим!

Дом Вартазара уже не пугало, давно не пугало — в нем разместилась вся нгерская власть. Комитет бедноты, сельсовет и Николай, который тоже какая-то власть. Ворота его всегда открыты для каждого, кому нужно до начальства, до своей власти.

Я нгерец, и у меня могут быть свои дела, хотя, откровенно говоря, я еще зелен, мне от силы двенадцать лет. Но ведь и двенадцатилетний нгерец — уже нгерец! И у него, может быть, есть с чем идти до своей власти!

Только не удивляйтесь, если я скажу, по каким делам пожаловал сюда, в сельсовет, точнее, к дяде Саркису. Дядя Саркис больше, чем кто другой, знает нас, нгерских ребят, знает с пеленок, посвящен в наши дела, в наши тайные помыслы. У всех на памяти игра в скатки, когда дядя Саркис, обыграв нас, оставлял обыгранные яички и незаметно исчезал…