Но «окаянные», почувствовав легкую руку деда, вырвали соху из борозды и понесли ее по взрыхленной земле. Дед, споткнувшись, растянулся на пашне. Быков едва загнали в борозду.

— Чертов кадильщик, дернуло тебя попасться мне на дороге! — крикнул дед, грозя кулаком в пространство.

Мухан снова шел за сохой. Николай и Аво, заменяя друг друга, ступали впереди быков, ведя их на привязи. Борозда все же ложилась неровно. Быки то и дело вырывались.

Только к вечеру строптивые быки пошли мерным, ровным шагом.

Днем мы с дедом работали в гончарной. Николай с Аво — в поле. Вечером сходились под общей крышей.

За ужином дед долго беседовал с русским гостем о России, о делах Нгера.

— Николай, — почтительно спрашивал дед, — как идет вспашка? Ведь, как ни говори, в земельном деле мы все простофили.

Дед не мог простить себе недавний провал на пашне.

— Ничего, отец. А как горшки? Сколько обожгли новых? — в тон ему отвечал Николай.

Но дед все же заметил:

— Сколько грушу ни торопи, она все равно только к сроку поспевает.

После короткого делового разговора они переходили к долгой задушевной беседе, пуская в ход руки и восклицания. Но о чем бы ни шла речь, к концу дед неизменно заводит свой любимый разговор.

— Николай, — вдруг бросает он возбужденно, как всегда, когда дело касается гончарного ремесла, — в России тоже делают такое? — и показывает рукой на стоящую в углу глиняную посуду.

— Нет, кажется, у нас таких не делают, — отвечает Николай.

Но дед уже сует ему в руки другое изделие:

— Николай, а в России умеют делать такие чашки?

Николай снова качает головой.

— Мне жаль России, — говорит дед, искрение сочувствуя. — Но и у вас научатся делать карасы. Как думаешь, Николай, научатся?

Николай улыбается.

— Должно быть, научатся, — говорит он, явно не желая обидеть старика.