— Хорошо! — сказал дед, довольный.

— Дай бог! Дети Савада полакомятся зимой белым хлебом, этот участок, кажется, достался ему, — сказал Апет.

— Аминь! — заключил дед, и мы двинулись дальше.

Мелькали зазеленевшие пашни. Дед и Апет, осматривая всходы, одобрительно качали головами.

Откуда ни возьмись на поле появился Боюк-киши. На нем все та же старенькая, заплатанная чуха, на ногах — яркие шерстяные носки и мягкие, отсыревшие трехи из бычьей кожи. Чуха, как и прежде, лоснилась на спине, на груди, на потертых локтях.

Боюк-киши, как и все, возбужден.

— Вот и пришло то, что большевики обещали. Отныне нам вместе жить, единому богу служить, державу единую ставить, — сказал он, вытирая слезы.

— Аминь, — сказал Апет.

— Аминь, — повторил дед, потом добавил: — Не от хилых корней — от богатырского семени мы с тобой, кирва, род свой ведем. Народ наш издревле пахарь, жил землей, а не разбоем. Святое наше дело. Ему века жить!

Невдалеке по полю на одной ножке скакала девочка, горланя:

И в самом деле, пока мы обходили пашни, скрылось солнце. Тучи, медленно наплывая, разбухали, как кляксы на промокательной бумаге.

Я вспомнил о собрании:

— Дед, у нас сегодня ячейка. Я пойду.

Дед посмотрел на тучу:

— Иди, иди, детка, я разве тебя держу? Сегодня работать не будем.

Взявшись за руки, мы побежали по зеленеющему склону.

Далеко позади нас, пока мы шли, разноголосо гудела толпа и звенел бубен…

*

Если вас, дорогой путник, в горах застанет ночь, не задумываясь заверните к нам. Найти нас нетрудно. Во-он, видите, высоко яркие, частые огни. Это и есть наше село, наш Нгер.

Огни эти недавно зажглись, хотя село стоит со времен Адама. Нечем было заправлять лампы прежде. Не во всех домах горел свет.